Лысая - Маша Константиниди

хор. а если мы действительно?..

мария отворачивается, смотрит в окно.

хор (тише). нам тоже страшно.

мария. разве вы не должны радоваться, что я вас снова буду носить?

хор. маш, мы не живые. мы проекция твоей рациональной части, нас нет.

мария (капризно). как нет, я вас трогаю!

хор. ты понимаешь, о чем мы. мы хотим, чтобы ты была здорова. но мы поможем, если ты не будешь. просто не выгоняй нас. наше наличие не делает твою ремиссию менее значимой. не делает тебя лы…

мария. цыц!

елка (со шкафа). ах!

хор. мы хотели сказать, не делает тебя менее волосатой?

мария. вы совсем придурки?

хор. ну, мы как-то не умеем так красиво, как ты, выражаться.

мария. вы же моя проекция и ля-ля-ля.

хор. а это наша проблема, что ты почему-то представляешь, что сейчас мы разговариваем как социально неловкий, но очень милый парень?

мария. ну вы просто такие светленькие…

хор. аааааааа, антон шастун?

мария. антон шастун.

пауза. все смеются.

мария (выдыхает). то есть если я вас оставлю, это не будет значить, что я готовлюсь к худшему?

хор. нет!

мария. и не будет значить, что я сдалась?

хор. нет!

мария. просто я дам девочке без волос внутри себя быть поспокойнее?

хор. да!

мария. ладно.

хор. ладно.

елка (со шкафа). а я?!

мария (тихо обращается к Хору). не переживайте, я куплю ей тканевый чехол, а то она слишком много о себе думает.

сбрить волосы – это немного контроля

моя старая квартира в жулебино была небольшой и темной: на второй этаж совсем не долетало солнце, его перекрывала такая же унылая девятиэтажка на противоположной стороне улицы. мы сняли ее, потому что университет был по прямой по фиолетовой ветке, а еще потому, что от входа в метро до квартиры я могла добежать за три минуты. папа просил никому не рассказывать, что я снимаю квартиру одна. мама говорила ходить от метро с ключами в кулаке. не думаю, что смогла бы кого-то действительно ударить ключами.

в тот раз, выйдя из душа, я села перед зеркалом в тюрбане из полотенца и принялась расчесывать новенький парик. каре было красивым, а главное, по цвету и форме очень напоминало то, как выглядели мои собственные волосы полгода назад. парик больше походил на меня, чем я сама. я аккуратно повесила его на подставку, расправив пряди. зеркала в спальне съемной однушки располагались как лабиринт, и не увидеть себя хотя бы в одном из них, сидя за туалетным столиком, не получалось. больше всего сама себе я напоминала голлума: волос осталось так мало, они были длинными и тонкими, лицо округлилось и перестало быть женственным, я не чувствовала себя человеком, я была лысым и ужасным существом.

мама вернулась из ванной, легла на кровать, смотрела что-то в инстаграме с какой-то изощренной бумерской любовью к звуку на максимуме. я трогала свои быстро высыхающие волосы, они оставались нитками у меня на пальцах. последнее время я старалась не расчесывать их, древнее неразумное во мне считало, что если волосы не трогать, они не будут выпадать. заканчивалось всё уже знакомым комком боли и ненависти к себе в душевой. мыться тоже не хотелось. не хотелось к себе прикасаться: я как будто была липкой, грязной, облепленной страданием, всосанной в него, как в слив унитаза. видеть себя без парика и макияжа было просто невозможно, я и старалась не смотреть, красясь, в маленькое зеркальце, где было видно только отдельную часть лица – глаз, бровь, губы. по отдельности это всё еще была я, но общая картинка не складывалась.

алопеция медленно поглощала меня, заставляла тревожиться о каждом фолликуле, дрожать над каждым волосом. она лишала меня субъектности, объективировала и превращала в подопытную мышку: а вот если сегодня выпадет в два раза больше волос, как она себя поведет? я как будто боялась пошевелиться, вздохнуть глубже, казалось, что каждый вздох забирает у меня волосы и приближает мгновение, когда волос не останется вовсе. в йоге считается, что каждому из нас даровано определенное количество вдохов. отвечая на вопрос ученика, один известный учитель, гуруджи, сказал, что йога растягивает жизнь и приближает к бессмертию, потому что во время практики дыхание удлиняется. это всё я узнала сильно позже, но и тогда мне интуитивно казалось, что, если задержать дыхание, получится задержать выпадение. дать себе и волосам чуть больше времени.

алопеция отнимала у меня привычные способы контроля над реальностью, сковывала меня паутиной паники и отчаяния, лишила меня возможности делать хоть что-то. моя жизнь превратилась в грустную версию сериала про ханну монтану: днем в университете я была яркой девчонкой в блондинистом парике, а вечером оставалась один на один с тем, что теперь было моим телом.

я встала и вернулась в ванную. стараясь действовать тихо, долго рылась на полочках, пытаясь вспомнить, куда засунула косметичку с электроэпилятором. у него была насадка-триммер.

я очень не хотела, чтобы мама услышала, что я делаю, не бросилась помогать или, наоборот, отговаривать, убеждать, что волосы быстро отрастут и не нужно сбривать их остатки. мне нужно было сделать хоть что-то, почувствовать, что я сама управляю ситуацией, даже если это было не так. я включила триммер. его жужжание вибрировало у меня в пальцах, отдавалось в ладонях, как будто он спрашивал: «ты уверена?» я была уверена. я провела им по голове, прямо через середину. ребра расширились, и я смогла глубоко вздохнуть. набрала вдох сначала в полость живота, потом расширяя легкие в стороны и вверх. секунда задержки. выдох, сначала сдувая легкие, потом живот. полное йоговское дыхание. я почувствовала почти садистское удовольствие, выброс серотонина или чего-то еще заставил меня улыбнуться и спокойно провести триммером по голове второй раз. и в этот момент я почувствовала ее.

я смотрела в зеркало. темная лужица появилась у моих ног, будто вытекла прямо из них. она шевелилась, растекалась, но еще не поднималась по ступням вверх. она ждала.

я провела триммером снова, спокойно, решительно, как будто это был какой-то ритуал. я чувствовала, как жижа напряглась. она не понимала, что происходит. для нее я должна была быть слабой, пустой, не готовой к ее приходу. но сегодня я не была слабой. что мы говорим богу смерти? не сегодня.

жижа дрожала и будто грустила, что ей не дали порезвиться. к моему удивлению, она спокойно отступила. струйка медленно втянулась обратно, лужица исчезла, будто ее и не было.

ежик на голове был смешным на ощупь. я вспоминала, как мальчишки в школе после парикмахера разрешали потрогать затылок. приятный и странный, он царапал нервные окончания очень нежно и почему-то почти возбуждающе. мама подошла ко мне и обняла, сказала, что хотела предложить состричь остатки, но боялась напугать. я тогда находилась еще в подростковой стадии отрицания всего, но даже сквозь стену напускного непонимания почувствовала ее любовь и нежность.

волосы лежали