Свободное падение. Шпиль. Пирамида (сборник) - Уильям Голдинг

ней затаив дыхание, лишь бы увидеть наконец хоть какой-то признак, след пережитого опыта. Но копна смоляных волос, клиновидный вырез, медленная томная улыбка и широкий пунцовый рот оставались прежними. Шелковые колени ничуть не изменились. Один раз она помассировала свою ногу, начиная с колена, ведя рукой сверху вниз, вытянув голень и оттянув носок, пропуская шелковую змейку сквозь полусомкнутую ладонь, пока не стало казаться, что она способна до такой степени обузить свою ножку, что сможет продеть ее сквозь колечко. Тут урок подошел к концу, мы встали, и она отпустила нас фразой, звучащей странно в устах человека, которому предстоит исчезнуть навсегда:

– Eh bien, mes amis, au revoir![24]

Итак, они ушли – и тот и другая, – и учительский штат вновь стал серым и тусклым. Мир на несколько дней сделался невыносимым для мисс Прингл: голова запрокидывается, звучат горестные вздохи, однако, когда я решил было воспользоваться ее якобы рассеянностью, она обдала меня яростью, словно языком пламени из паяльной лампы. Ник же отреагировал иначе. Подвел меня в первый и последний раз в своей жизни. Я набрался смелости и задал ему осторожный вопрос насчет секса и так далее, понукаемый собственными фантазиями, размышлениями о мисс Мэннинг и Беатрис, желанием сделаться девочкой и опасениями, что этим я сам себя гублю.

Ник резко меня оборвал. Затем заговорил, багровея лицом и не отводя глаз от кипевшей в колбе воды:

– Я верю лишь в то, что могу пощупать, увидеть, взвесить и обмерить. Но если бы человека изобрел сам дьявол, даже он не смог бы сыграть с ним более грязную, мерзкую и позорную шутку, наделив половой жизнью!

Вот оно что. «Будь они хоть женаты, все равно хуже не придумаешь!» И хотя я заработал очки среди своих приятелей, заявив, что Бенджи ошибся, надо было сказать «…лучше не придумаешь», я все-таки взял падшего ангела на заметку. В моем чрезмерно восприимчивом уме секс рядился в роскошные цвета, сияющие и зловещие. И тем самым я угодил в искрящуюся сеть подобно тутовым шелкопрядам, когда они в кишащем рое бьют друг дружку гибкими тельцами и извергают розовый мускус соития. О мускус, постыдный и пьянящий, стань моим благом. Окропи Беатрис, которая ничего об этом не знает, ничего об этом не думает; замкнутую и невозмутимую Беатрис, отделенную многими годами от будущего и полуневозможного соития, да еще с другим мужчиной. И если человек всего лишь животное, то мускус должен стать моим благом, раз уж он есть образцовое мерило для всех животных. Тот самец воистину велик, кто держит самое большое стадо для себя одного. Не надо говорить нам, что мы – высшие животные, и после этого ожидать от нас одну лишь пылкую преданность молодняку, стадный инстинкт, наивно рассудив, что жеребец-производитель не станет воинственно лягаться. Что же касается светового нимба по-над бровью, свечения нескончаемого утра в лоне Авраамовом, так это все иллюзия, побочный эффект. Не обращай внимания. Забудь, если сможешь.

Вот так я продвинулся в мир парней, где обитали Меркуцио, Валентин и Клавдио, и счел вменяемый мне грех за повод изобрести преступление, соразмерное с наказанием. Я виновен, следовательно, буду грешить. А ежели не смогу подыскать гениальные преступления, то хотя бы навру, что приложил к ним руку. Вина предшествует преступлению и способна толкнуть на него. Мои притязания на порок были байроническими, и Беатрис делала вид, что ничего не замечает.

А затем пришло время мне уходить. Беатрис решила поступать в педагогический колледж в Южном Лондоне, где из нее сделали бы учительницу. Я же нацелился на художественное училище. Четко сформированного желания преуспеть я не испытывал. Попугайничал броскими партийными фразами, потому что в тогдашнем обществе человек питал иллюзию перманентной свободы, антитезы свободе монастырской. На прощание мы получили свою порцию напутствий. Отчего-то построив фразу на церковный лад, Ник сказал мне: «А если длань твоя найдет себе занятие, яви всю силу мышцы своей».

Почти то же самое сказал и директор, хотя на это ушло больше времени:

– Готов в путь-дорогу, Сэм?

– Да, сэр.

– Пришел за словами мудрости?

– Я уже попрощался со всеми остальными.

– Совет – штука опасная; а вдруг ты его запомнишь?

– Сэр?

– Присядь-ка на минуту, мальчуган, и не ерзай. Вот так. Покуришь?

– Я…

– Взгляни на свои пальцы и не выдумывай. А пепел вон в ту урну.

Внезапный, необъяснимый порыв.

– Хотел бы за все поблагодарить вас, сэр.

Он отмахнулся сигаретой.

– Что же мне тебе сказать? От Гнилого переулка ты уйдешь далеко.

– Спасибо отцу Штокчему.

– В какой-то мере.

Он вдруг обернулся к мне всем корпусом.

– Сэм. Мне нужна твоя помощь. Я хочу… понять, чего ты ищешь. О, ну конечно, я все знаю насчет партии, это продлится годик-другой. Но для тебя лично… ты ведь художник, прирожденный художник, хотя один бог ведает, отчего или как так вышло. Столь явно одаренных я еще не встречал. И все же эти портреты… разве они тебе не важны?

– Пожалуй, нет, сэр.

– Но ведь… неужели для тебя нет ничего важного? Нет-нет, постой! Оставим партию в стороне. Здесь и толковать не о чем. Я, Сэмми, придерживаюсь умеренных взглядов. Но вот лично для тебя… И впрямь нет ничего важного?

– Не знаю.

– У тебя талант, и ты даже не задумался, важен ли он? Послушай-ка… Нам ведь не надо больше притворяться, верно? Ты настолько выделяешься своим исключительным талантом, как если бы родился шестипалым. Мы с тобой это прекрасно понимаем. И я тебе вовсе не льщу. Ты бесчестен, себялюбив и… и так далее. Согласен?

– Сэр.

– И тебе не важен твой талант?

– Нет, сэр.

– И ты не испытываешь счастья?

– Нет, сэр.

– Вот уже несколько лет, я не ошибся?

– Нет, сэр.

– Счастье не для тебя. Попомни мои слова. Пусть другие ищут свое счастье. Это экзерсис для пятипалых.

Он поднял правую ладонь и пошевелил пальцами.

– Значит, сами по себе твои портреты не важны. А может, они – инструмент для достижения некой цели? Нет. Диктатуру пролетариата забудь. Итак, что это за цель?

– Не знаю, сэр.

– Но ведь тебе хотелось бы прославиться, разбогатеть?

Наступила моя очередь поразмышлять:

– Да, сэр. Это было бы неплохо.

Он вдруг издал спазматический смешок.

– Другими словами, тебе на все плевать. И я еще должен давать тебе советы. Нет уж. Прощай.

Он отобрал мой недокуренный бычок и пожал руку. Но не успел я прикрыть за собой дверь, как в нем очнулся неисправимый директор и вернул меня с порога:

– Я тебе вот что скажу… Может статься, это