Свободное падение. Шпиль. Пирамида (сборник) - Уильям Голдинг

тебе пригодится. На мой взгляд, тут чистая правда, причем могучая и, стало быть, опасная. Если ты всерьез чего-то захочешь, то всегда сможешь этого добиться, но лишь в обмен на соответствующую жертву. Не важно какую. Но учти: ты получишь не вполне то, на что рассчитывал; а рано или поздно о принесенной жертве начинают сожалеть.

Я ушел оттуда и из школы в разгар лета. Казалось, что предо мной распахнулся мир, хотя на деле я одну опеку менял на другую. Не возвращаясь в пасторский дом, я покинул город и направился к меловым холмам, где, прилепившись к подножию косогора, вдоль реки раскинулся лес. Охваченный внезапным возбуждением, я полез в гущу папоротника, словно где-то там таилась разгадка.

Даже дикие голуби, и те взялись помогать, раз за разом напевая танцевальный мотивчик. «Знали б вы Сьюзи» неслось из их зеленых пентхаусов, и весь лес, папоротники, мухи и не внесенные в каталоги мошки, зайцы-барабанщики, бабочки, коричневые, синие и белые… все они сладострастно бормотали: мускус – величайшее благо величайшего сонмища. Просветы между стволами, заполненные пурпурно-синим набрякшим небом, превратились в причудливые, чуть ли не в дюйм толщиной фрагменты витражного стекла, до которых было рукой подать. Вайи рослого папоротника щекотали мне горло, стебли хватали за бедра. Из всего живого сыпалась пудра, пряность, от которой загустел самый воздух на моем пути. В цокольном этаже леса, среди наносов сухой листвы и трескучих ветвей, я увидел в знойном воздухе то, что считал для себя важным, а именно белое, нетронутое взглядом тело Беатрис Айфор, ее покорность, мое на веки вечные попечительство о ней… а за ту боль, что она мне причиняла, – ее предельное унижение по эту сторону гробовой доски.

Должно быть, в тот вечер за меня разыгралось нешуточное сражение. Всему свое время, и я наконец понял, что настал и мой день. Ибо у меня отобрали пряности лесного лога, я взмок до липкости, пробираясь к запруде, где круглый год дрожат под водой голыши и дергаются, подныривают, кружат заякоренные кувшинки. И чтоб не оставить места сомнениям, я сейчас вижу, что ангел при райских вратах держал свой меч между мной и пряностями. Он дунул, подобно своему хозяину, на воду под запрудой, и мне почудилось, что вода меня ждет. Я сорвал покровы, нырнул и всей кожей, с головы до пят, ощутил плотное и гладкое вместилище всех моих сокровищ. Сейчас я ведал бремя и образ мужчины, его накал, его многоликую тьму. Я узнал, что способен стрелять глазами, держаться непоколебимо, изливать собственное семя из основания крепкого хребта. Облачившись и остыв, сдержанный как приснодева, я покинул ниспосланные провидением воды и взошел на холм. И там уже были звезды, крупные глянцевые светила, воткнутые по очереди как канцелярские кнопки. Я сидел между землей и небом, между скитом и улицей. Воды исцелили меня, и во рту чувствовался вкус картошки.

Что для тебя важно?

– Беатрис Айфор.

Она думает, что ты уже растлен. Ты ей неприятен.

– Если я всерьез чего-то захочу, то всегда смогу этого добиться, но лишь в обмен на соответствующую жертву.

И чем именно ты пожертвуешь?

– Всем.

Здесь?

13

– Мистер Маунтджой? По договоренности? Минуточку, сейчас узнаю.

Слева вздыбился оскаленный, взбешенный лев с налитыми кровью глазами. Еще левее вокруг обрубка полированной ветви обвился питон. Но где же самое главное, где козел? Я порыскал взглядом, пока регистраторша говорила по телефону. Ага, вот он, африканский, с рогами из кошмарного сна и пожелтевшими от похоти глазными белками. Мне пришло в голову, что я лишен не просто крыши над головой, но и самой почвы под ногами. В этом доме производили окончательный расчет. Здесь прошлое не выстраивалось вереницей айсбергов, севших на отмель у некоего персонального берега. Это угрюмый дом воздаяния по факту. Зайди в сторожку, где привратниками служат набитые чучела льва, питона и козла. Обозри свой собственный эксперимент.

– Мистер Маунтджой, доктор Энтикотт пока занят, но просит вас пройти к его кабинету. Дорогу знаете?

– Боюсь, мне еще ни разу… словом, нет.

Регистраторша показала на схеме. «Ну что вы, рада была помочь…» Знающая, по-деловитому предупредительная, безразличная. Привыкшая иметь дело с бьющей через край радостью и болью.

Сам участок практически не изменился. Кедр выжил, и каждая из ветвей достигала уровня воды, отмечая его плавающими листьями. Да и сам особняк в основном остался прежним, разве только чуть скукожился. И там, вытянувшись от моих ступней вдоль тыльной стороны, пролегала терраса, где церемонно вышагивал тогдашний человек. Мы с Джонни прятались, должно быть, вон за теми запущенными кустами. Впрочем, повсюду, как грибы, успели расползтись новые постройки, низенькие и утилитарные. Широкую лужайку прорезали бетонные дорожки, истертые и в трещинах, хотя их укладывали уже после нашего непрошеного визита. В плену я пробыл так долго, что нынче на территории английского госпиталя, да еще в какой-то сотне ярдов от моего собственного дома, я не решился сойти с дорожки, а посему выписывал зигзаги по всей лужайке, покорно следуя бетону. Сад содержался не хуже любого общественного, а дышалось здесь так, словно ты очутился на вершине холма. И тем не менее на всем – и на особняке, и на саде – лежала печать казенщины, серости лагеря для военнопленных. Под деревьями рука об руку прогуливались две дамы. Посреди лужайки неказистой статуей торчала одинокая фигура ко всему равнодушной женщины, для которой остановилось время, когда она уперла руки в боки.

Кабинет Кеннета оказался пуст, если не считать оливковых картотечных шкафов, бумаг, ручки, пресс-папье, чернил и кушетки для доверительных бесед. Добротный, просторный кабинет, деловой и приятный, если бы он находился в каком-то другом месте.

Он вошел за моей спиной.

– Привет.

– А, вот ты где.

Но это был иной Кеннет: не тот шумный говорун с вечеринок, чудесный рассказчик и симпатизировавший мне обожатель Тэффи. В нем от Кеннета было столько же, сколько во мне от Сэмми, вальяжничающего в свободных брюках и свитере. Здесь мы встречались официально, в костюмах и сдержанно.

– Присаживайся…

Мы посмотрели друг на друга через стол, и я заговорил первым:

– Наверное, это… за рамками правил?

– С чего ты взял?

– Я ведь не родственник.

– Да ведь и у нас тут не гарем.

– Так я могу ее повидать?

– Разумеется. Если она не против.

– Отлично.

– Тэффи будет попозже?

– Она не придет.

– Но она же говорила…

– А зачем ей приходить?

– Так ведь… она же сказала… хочу, мол, повидать мисс…

– Быть не может!

– Да, она говорила, что