Свободное падение. Шпиль. Пирамида (сборник) - Уильям Голдинг

– Так и сказала?

– Ну конечно!

– Сегодня вечером она занята своим винным мероприятием. Ты ведь тоже заглянешь?

На его лицо набежало разочарование. Он покрутил в руке карандаш и швырнул его на блокнот.

– Что ж…

Стало быть, Тэффи пустилась на дипломатическую уловку. Куда проще, если б мы оба были знакомы с Беатрис. Протянутая рука помощи.

– Пожалуй, она могла бы навестить мисс Айфор позже.

Кеннет скорректировал выражение лица.

– Конечно, конечно.

Выходит, эти лечебницы вовсе не обязательно служат парниками гуманизма и понимания ближнего твоего. Здесь можно пройти целую практику и ничему не научиться.

Кеннет подскочил, распахнул шкаф и достал оттуда пачку бумаг. Перелистал их, придавая лицу выражение, на его взгляд, уместное для медика: сосредоточенность и чувство ответственности. Впрочем, победила молодость, и нацепленная маска оказалась немаркированной. Он бы сошел за моего сына.

– Что ж, когда я смогу ее увидеть, Кеннет?

Он дернулся.

– Да хоть сейчас.

Приуныл слегка. «Выходит, он и впрямь заявился повидаться с ней, а не со мной, а Тэффи с ним не пришла, я ей неинтересен…»

– Итак?

Он резко поднялся.

– Пошли, раз такое дело.

Я встал и пристроился следом. Ноги вели себя послушно, зато голова обдумывала странные вещи и тяготела к мятежу. Мелькнула мысль, что следовало бы устроить паузу и собраться с силами. Умыть руки. Направить размышление вверх по реке времен, лечь на курс к моменту последней нашей встречи. Но фарватер извилист, а Кеннет влюблен в Тэффи, и этот комплекс полуостровом выдается в океан причин и следствий, имя которому Беатрис и я.

– Сюда.

Получается, она в главном корпусе, то бишь в генеральском особняке, доме блаженных счастливчиков.

– Через ту дверь.

Вот, вспомнил. Это случилось тем утром, когда я, пробродив всю ночь, пришел к педучилищу, тем утром, когда я впервые сделал вид, будто вот-вот рехнусь. Я помню, что она сказала. «Сэмми, никогда больше не говори таких вещей».

Но ярче всего запомнился ее ужас.

– Минутку.

Кеннет остановился и завел разговор с медсестрой. Сделал он это, чтобы произвести на меня впечатление подобострастными «да, доктор Энтикотт», «нет, доктор Энтикотт». Я не так уж знаменит, Сэмми, но цену себе знаю.

Разве ты не видишь, что я по горло во льду на своем отрадном холме?

– Вот мы и пришли, мистер Маунтджой. Пожалуй, мне лучше войти первым.

Тон формальный: работа есть работа.

Палата просторная, наверное, бывшая гостиная с нависшим лепным потолком, размеченным тусклыми полосками пыли, – напоминает рисунок притиранием по рельефной бронзе или древесной коре. Три высоких окна слева от нас слишком громадны для частого мытья, так что хоть они и пропускали свет, он был разбавлен. Ни картин, ни драпировки, пусть даже светло-зеленые стены и вопиют о них. Да и вообще маловато тканей. Кое-где расставлены громоздкие круглые столы, кресла, а у дальней стены приткнулась парочка диванов.

Там и сям, столь же случайным образом, как и мебель, разбросаны женщины. Одна держала клубок пряжи. Другая застыла у среднего окна, противоестественной неподвижностью напоминая статую на лужайке. Медсестра отлично знала все закоулки этого аквариума. Лавируя между столами, она по диагонали проплыла вперед и вправо, в самый темный угол.

– Мисс Айфор.

Нет.

– Мисс Айфор! К вам пришли.

Кто-то сидел в кресле перед диванчиком. Смотрела она на стену справа, уронив руки на колени. Как натурщица. Жидкие желтоватые волосы подстрижены под мальчика, открывая взгляду форму черепа, прямую вертикаль. Я вспомнил, как порой, погрузив ладонь в густую гриву, поддерживал этот затылок; а сейчас, в свете дня, мне предстала стриженая истина. Высокий лоб был параллелен затылочной вертикали, так что голова занимала совсем мало места – теперь, когда исчезло главное украшение, я видел это отчетливо.

Кто-то из женщин начал издавать звуки. Раз за разом, одно и то же, как плач камышевки на болоте.

– Хай-ип! Хай-ип! Хай-ип!

Никто не шелохнулся. Беатрис сидела, уставившись в стену, разглядывая пустоту. Лицо скрыто тенью тела, но казенная стена отражала немножко света, позволяя различить кое-что из лепнины черт. Лицевые кости уже не проглядываются. Плоть спрятала их под одутловатыми валиками… а может, это сами кости так оплыли? Суставы пальцев распухли, отекло и туловище под зеленым платьем, оставив прежним лишь рост.

Странным зудом отозвались мои руки. Они словно набухали. Палата слегка дрожала, как если бы под ней проходил туннель подземки.

Я разлепил губы:

– Беатрис!

Она никак не отреагировала. Медсестра ловко вынырнула из-за моего правого плеча и пригнулась.

– Мисс Айфор! Дорогуша, к вам посетитель!

– Беатрис!

– Мисс Айфор!

– Хай-ип! Хай-ип! Хай-ип!

Какое-то движение, легкий клевок всем корпусом. Беатрис оборачивалась. Судорожными толчками подобно фигурке на часах кафедрального собора. В туннеле мчался экспресс. Рывок за рывком Беатрис развернулась на девяносто градусов. Спиной ко мне.

Кеннет тронул меня за руку.

– Пожалуй…

Но медсестра знала что к чему в этом аквариуме.

– Мисс Айфор? Вам разве не хочется поговорить с вашим гостем? Ну-ка, потихонечку…

Она обняла сидящее тело за плечи и подхватила под локоть.

– Вот так, дорогуша!

Спазм, рывок, толчок.

– Хай-ип! Хай-ип! Хай-ип!

Тело повернулось анфас. Могильные ямы глазных впадин тряслись словно старческие руки.

– Ну что же вы, милочка, поздоровайтесь! Мисс Айфор?

– Беатрис!

Она начала подниматься, не разнимая судорожно сжатых рук. Рот открыт, дрожащие глаза смотрят на меня сквозь мои слезы и пот.

– Вот и умничка!

Беатрис обмочила себе подол, ноги, тапочки и мои башмаки. Брызги во все стороны, лужа разливанная.

– Ах, мисс Айфор, дорогуша, какое безобразие… ах, как нехорошо!

Кто-то держал меня за локоть и плечо, разворачивал в сторону.

– Мне кажется…

Кто-то вел меня, помогая преодолеть акры голого пола. Носились и рыдали болотные птицы.

– Ниже голову!

Я до сих пор чувствовал ее запах на собственных башмаках и штанинах. В затылок давила рука, не позволяя разогнуться. Ниже, ниже, еще ниже, прямо в этот смрад.

– Ну как, теперь получше?

Слова отказывались формироваться. Я видел их образы, слышал их молчание, но не мог вытолкнуть их языком.

– Еще чуть-чуть, и станет легче.

Причина и следствие. Закон следования. Статистическая вероятность. Нравственный закон. Грех и раскаяние. Все это правда. Оба мира сосуществуют бок о бок. И сливаются во мне. Нам приходится держать ответ в обоих мирах сразу. Лицом в зловонии.

– Ну вот.

Затылок освободился. Теперь две руки, по одной на каждом плече, потянули меня назад. Я влился в кресло.

– Чуток посиди спокойно.

Мысли разбежались прочь по длинным коридорам, вернулись, изобразили Кеннета за письменным столом и открыли мне глаза. Так и есть,