Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

ты и сама это знала. Бетани… во мне столько вины. И стыда. За то, что вот так отвернулся от тебя. И не только семь лет назад. И не только из-за Шейна. Так вот… я хотел сказать… что я прошу прощения. За то многое, что натворил. Но, может, этого достаточно, чтобы мы попробовали начать заново?

Казалось, у Бетани перехватило дыхание. Она сделала глубокий вдох.

– И есть еще одна вещь, над которой я уже давно ломаю голову, – сказал Кинник. – Когда после маминой смерти все стало совсем невыносимо, почему ты решила отправить детей ко мне? Я смог придумать только два возможных ответа. Либо ты хотела что-то этим сказать. Либо ты правда нуждалась во мне. И я просто хочу, чтобы ты знала: что бы это ни было, я рядом.

Лицо дочери по-прежнему оставалось бесстрастным. Наконец она чуть заметно кивнула.

Кинник сделал шаг вперед:

– Я понимаю, что задолжал тебе очень много лет. И я не смогу наверстать все за один день. Но я хотел бы начать прямо сейчас, если ты не против.

Кинник сделал еще пару шагов, протянул руки и осторожно обнял дочь. Сначала она напряглась, потом задрожала, слезы полились у нее из глаз, и вскоре она совсем обмякла у него на груди.

Кинник шептал: «Прости», «Все будет хорошо» и снова: «Прости».

Бетани выдавила только одно слово: «Папа…» – и он обнял ее крепче.

И тут он почувствовал, как маленькие ручки обхватили его за талию, опустил взгляд и увидел Ашера – прямиком из душа, босиком, с мокрыми волосами и в одних домашних штанах. Мальчик прижался к ним с Бетани.

– А по какому поводу обнимашки?

* * *

Позже, в машине, Бетани почувствовала себя выжатой – короткий, катарсический плач забрал все силы. С тех пор как на фестивале «Пайтити» к ней вернулись панические атаки, или, может, после маминой смерти, а может, и вовсе почти всю ее жизнь она старалась дышать неглубоко, мыслить ясно, сосредоточиваться лишь на следующем маленьком шаге – протянуть еще один день без мамы, пережить фестиваль, вернуться к детям, уговорить Шейна остыть и перестать злиться. Не углубляться в размышления и держать эмоции под контролем – по крайней мере, пока они не найдут Лию.

Но извинения отца выбили ее из равновесия, и она позволила себе погрузиться глубже – в прошлое, раствориться в его объятиях, как когда-то в девять-десять лет. И все это время в голове вертелся его вопрос: почему она отправила детей к нему? Он ведь не проявлял особого интереса ни к внукам, ни к ней большую часть ее жизни. Хотела ли она что-то ему сказать? Или просто так отчаянно нуждалась в помощи, что ей больше не к кому было обратиться? Она снова пожалела, что потеряла страховку и не может задать эти вопросы своей психотерапевтке Пегги (и услышать, как она повторит их слово в слово). Но сразу после истерики в объятиях отца Бетани, как и следовало ожидать, вспомнила сотню вещей, за которые тот так и не извинился, тысячу причин продолжать злиться на него и миллион моментов, которые он пропустил за последние семь лет – да что там, за последние восемнадцать. И все же кое-что в его словах – я хотел бы начать прямо сейчас – заставило ее задуматься. Прокручивая в голове все, что он упустил за семь лет своего отшельничества, она ясно видела, насколько тяжелыми эти годы были для нее: потеря работы, смерть матери, пандемия, дети, вынужденные сменить школу, а в центре этого торнадо – пугающее погружение Шейна во все это апокалиптическое богословие. Господи, как же она устала. Ей было нужно… что-то… и, как оказалось, уж точно не побег в Канаду на техно-фестиваль.

Так, может, ей нужно было позволить отцу «начать»? И она сама могла бы попытаться простить Риса, дать ему шанс помочь – но, конечно, не полагаясь на него во всем. В конце концов, у него была всего одна задача – присмотреть за внуками пару дней, пока она съездит на концерт группы Дага. И посмотрите, чем все обернулось.

Она взглянула на отца, сидевшего за рулем «субару» своего друга. Чего она вообще ждала от него? У человека даже своей машины на ходу не было. В детстве он казался ей таким надежным и всезнающим, тогда он будто весь состоял из прямых углов: квадратная челюсть, квадратные плечи, даже волосы лежали ровным «квадратом» – человек-учебник, образец рациональности, – но эти острые грани давным-давно стерлись. Раньше она боялась его резких суждений, того, как он, поджав губы и прищурив глаза, произносил своим излюбленным тоном: «Ну и что ты натворила на этот раз?» А теперь перед ней сидел кроткий, погруженный в себя старик, смиренный жизнью. Старый потрепанный фолиант с бледными, пожелтевшими страницами.

– Ну что, ответил кто-нибудь? – Он посмотрел на нее.

Ах да. Телефон. Бетани уставилась на экран (как будто бы могла не услышать звонок или не почувствовать вибрацию).

– Нет, тишина.

Перед отъездом из квартиры она снова пыталась дозвониться до Шейна, но сразу попала на автоответчик. Пастор Галлен тоже не отвечал.

И вот они втроем – она, Рис и свежевымытый Ашер – втиснулись в «субару» Брайана и Джоани и покатили по улицам Спокана обратно на восток, к Айдахо и в итоге к Бастиону. К Шейну. К концу времен. Или, может, к концу ее брака. Сколько же границ им предстояло пересечь за эту неделю.

– Честно говоря, я не больно горю желанием туда возвращаться, – сказал отец.

– Ага. Я тоже.

В лучшем случае ее ждут косые взгляды Шейна и пастора Галлена. Строгая лекция о том, что жена обязана повиноваться мужу. Дочь, выданная замуж в шестнадцать. В худшем – прихожане Церкви Благодатного Огня забьют блудную жену Шейна камнями.

Кинник спросил, могут ли они сделать короткую остановку.

– Мне нужно кое-кого навестить. Я быстро. Нам все равно по пути.

Он припарковался у синего дуплекса и побежал к правой половине дома. Бетани наблюдала, как он позвонил в дверь и принялся нервно переминаться с ноги на ногу. Один раз он оглянулся и поднял указательный палец – мол, минутку. Наконец на крыльцо вышла невысокая привлекательная азиатка в халате, с чашкой в руках. Она осторожно прикрыла за собой дверь. Они с Рисом тут же пустились в оживленный разговор, и Бетани вдруг задумалась, не эту ли женщину она мельком видела на крыльце их дома, когда ей было пятнадцать. Прошло столько времени, что невозможно было сказать наверняка. Может, у