Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

– Ну, чего уставилась, приглашай в хату!

– Заходите, заходите.

– Как у вас в поселке? – спросил Ярослав Игнатьевич хозяйку. – Что говорят о партизанах?

– Разное. Листовки появлялись про то, как карателей под Ивановкой расколотили. И о молодежи писали: дескать, в Германии для нее коврыжек не напекли. Недели две тому одного полицая, из местных, в шурф сбросили. Зверь зверем был.

– Ваша работа? – спросил Никитин у капитана Щепкина.

– Есть и наша. Но как-то это все… не серьезно, что ли. Случайное. Подвернулся полицай под руку – мы его в шурф. Угадали – зверь зверем был, как свидетельствует хозяйка. Могли и ошибиться. А фрица надо давить планомерностью. Он должен бояться нас днем и ночью в лесу, в селе, в городе…

Никитин задумался.

– Чтобы планово и на страх врагам… надо объединить под общим началом и одиночек, и стихийно действующие группы вроде вашей. Они есть! Их надо поискать. Николай Лаврентьевич, ваше мнение? Вы в подобных вопросах опытнее нас с капитаном Щепкиным.

– Если наших не найдем, придется начинать все с самого начала.

Но так он ответил скорее в силу какой-то инерции. Мысли его были заняты иным. С отчаянием взирал на свои распухшие, начинавшие синеть пальцы. «Неужели гангрена?» Но и эта догадка не расшевелила его. Гнили перебитые руки, гнила исполосованная спина, что-то внутри отбито, несносно болит поясница. «Может ли это все когда-нибудь кончиться!»

Хозяйка поставила на стол две миски с горячей картошкой.

– Умоетесь? Есть горячая вода, – предложила она и вызвалась помочь Николаю Лаврентьевичу раздеться.

Он с трудом поднялся с лавки, снял рваный ватник. А рубашку не смог: прилипла.

Хозяйка намочила тряпку в теплой воде, приложила к спине Сомова. Николай Лаврентьевич сидел у печки. Никитин, продолжая размышлять над создавшимся положением, ходил по комнате.

– Подполье должно действовать! Николай Лаврентьевич, вас знают, вам верят, за вами пойдут. Люди капитана Щепкина – первые.

Сомов промолчал.

Хозяйка сняла с него рубаху. От страха у нее затряслись руки. Николай Лаврентьевич это сразу почувствовал.

– Что, разукрасили? И жена при встрече не узнает, – горько пошутил он.

– У меня где-то марганец был, – сквозь слезы проговорила женщина.

После смерти Петра Даниловича Марфа явилась к его парализованной жене и заявила:

– Собирайся-ка, Луша, перевезу к себе. И тебе сподручнее, и мне – утеха. Нету Петра Даниловича, нечего нам с тобою делить.

Она прикатила тачку, набила ее соломой, поверх кинула тюфяк, уложила на него Лушу. Прикрыла периной и повезла к себе на окраину Ивановки. В хате поместила Лушу у окна, как та хотела: «Мой мир – что увижу, сидя на кровати».

Хата Марфы возле Разбойной балки. Никто-то сюда в ночное время не ходит, поэтому Марфа и не остерегалась, даже окна толком не завешивала. Может, на свет и пожаловали незваные гости?

Громко и настойчиво застучали в дверь:

– Эй, хозяюшка, открывай!

Луша задула было светильник, но Марфа сказала:

– Зачем? Все равно уже заявились.

Она вновь зажгла коптилочку и, взяв ее в руки, отправилась встречать пришельцев.

– Здравствуй, тетка! Или своих не узнаешь? – поприветствовал ее скуластый мужик лет сорока – подчиненные называли его капитаном. – Накорми-ка нас поплотнее.

Марфа поспешила на кухню, начала чистить картошку. Потом решила, что это дело затянется, и предложила:

– Пока готовлю, может, по стакану молока? Вечернее в погребе стоит.

Марфина коровенка неделю перед этим отелилась, и молока было вволю.

– Давай! И к молоку чего-нибудь погуще, – согласился капитан.

Пока пришельцы пили молоко, Марфа хлопотала на кухне. Начистила чугунок картошки, положила с килограмм свинины (еще от мирных дней осталась), луком приправила, сушеного укропа и петрушки добавила. Поплыл по хате аромат.

Опорожнили ночные гости всю кастрюлю. Собрались уходить.

– Ну-ка, тетка, собери нам в дорогу! – потребовал старший.

Марфа растерялась: «Что им дать? Кусок сала и сырой картошки?»

Так и сделала.

– А хлеба нет… не взыщите. Может, еще когда зайдете – испеку. Наскребу муки.

Капитан возмутился:

– Ты что, тетка, своим защитникам милостыню подаешь! Мы там в лесу с голоду доходим, замерзаем, умираем за вас! Ну, показывай, где твои запасы!

– Кроме картошки и молока – ничего нет, – сказала Марфа.

Такой ответ капитану явно не понравился.

– Говоришь, нет? А корова отелилась?

– Отелилась.

– Телку привела или бычка?

– Телку.

– Так зачем тебе корова? Мы в лесу мерзнем, нам нужна еда калорийная, на голодное брюхо с врагом не повоюешь.

И пока капитан разговаривал с Марфой в хате, его люди управились в сарае. Краснобокая, степной породы Маня и не мукнула. Завалили ее. Освежевали.

– Одну половину нам, другую – тебе. Даже больше. Еще голову и копыта на холодец оставляем.

Марфа стояла ни жива ни мертва. Все внутри похолодело. Дело в том, что с приходом фашистов весь скот был взят на особый учет. И под угрозой жестокого наказания запрещалось его резать.

Утром рано Марфа пошла к Лушиному отцу, которого оккупанты сделали старостой. Скрыть гибель коровы было невозможно, оккупанты взыщут. Староста поохал, составил акт, передал его в полицию. Марфу вызывали, допрашивали два дня: когда приходили партизаны, сколько человек. Кончилось все тем, что ей всыпали пятнадцать шомполов.

Возвращалась с экзекуции почти ползком. Каждый шаг, каждое движение вызывали острую боль во всем теле. «Была бы поменьше ростом, – думала Марфа, – может, и боли во мне было бы меньше».

Добралась до хаты, упала ничком на кровать и зарыдала: от обиды, от стыда. Вспомнила, как полицейские содрали с нее одежду, били шомполом и отпускали при этом соленые, глупые шуточки.

Под вечер, когда в хату заползли первые сумерки, Луша со своего поста у окна разглядела какого-то захожего.

– Видать, из беженцев, – решила она. – До того тщедушный старикашка.

Он осторожно открыл калитку. Оглянулся, будто боялся преследователя. Убедился, что никого сзади нет, и затрусил прямо к дверям. Явно хотел поспешить, но лишь засуетился. Луша охнула:

– Никак Григорий Данилович! Господи!

Он несмело открыл дверь, остановился на пороге. Присматривается. Да без очков в сумерках ничего толком не видит.

– Марфа, ты где? – негромко спросил он.

Тут уж Марфа сразу забыла о своих болячках и обидах.

– Григорий Данилович! Живы! – и поспешила к нему.

Он у порога и присел. Подхватила Марфа его на руки, внесла в хату.

Напоила желудевым кофе, налила стопку самодельного спирту. Накормила легким молочным супом, опасаясь, что изголодавшемуся на тюремных харчах яичница впрок не пойдет.

Когда Григорий Данилович чуточку отдохнул, он удивил женщин «находочкой». Вражеская листовка. Никогда еще такие приказы коменданта не приносили людям столько радости. Бережно достал сельский врач небольшой серый листок, расстелил на столе, разгладил рукой.

– Вот! – объявил он торжественно. – Коля-то мой жив! Убежал! Каков молодец!

Листовка гласила:

«На днях из-под расстрела бежал важный государственный преступник, бывший председатель Светловского райисполкома Сомов Николай Лаврентьевич. Он виновен в смерти многих немецких солдат и офицеров, а также мирных граждан, которые наладили тесный контакт с армией-освободительницей.

Все, кто знает о месте пребывания Сомова, обязаны немедленно сообщить в полицию.

За оказание любой помощи беглому преступнику виновные будут расстреляны, их имущество конфисковано, а все родственники репрессированы.

За поимку важного государственного преступника назначена награда в двенадцать тысяч марок.

Комендант Гюнтер».

В ту ночь долго не гасили в доме Марфы Кушнир свет: все обсуждали, где бы мог быть Николай Лаврентьевич да как бы ему помочь.

Под утро у Марфы в доме появился еще один гость: сестра Татьяна. Как она прорвалась через патрулей, которые бдительно охраняли по ночам ивановские улицы!

Поцеловались, Марфа с тревогой спросила:

– Или что в Горовом случилось?

Татьяна говорит:

– Лешик-то мой хворост в сарае рубал, и как-то угораздило борону на ногу свалить.

Марфа начала спешно собираться.

– Беда-то какая! Я сейчас, сейчас…

Собрала, что может ей пригодиться, чтобы унять кровь, чтобы отвести заражение.

Татьяна говорила:

– Уж так кровь хлыщет, так хлыщет. И ножонку натуго перетянула, не унимается.

Григорий Данилович, внимательно прислушивавшийся к разговору сестер, всполошился:

– Да разве жгут