Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

Татьяне только этого и надо. Не хочет она говорить о чужих секретах при Луше.

Когда выбрались за Ивановку, Татьяна остановилась перевести дух и выпалила:

– И не с сыночком моим беда, Николай Лаврентьевич у меня в хате! Только уж больно плох. Перебили все косточки на руках. И спина – страшная. Притронуться не к чему.

Увидел Григорий Данилович своего зятя, расплакался. Целует, как маленького ребенка: и в глаза, и в лоб, и в щеки, а у самого слезы ручьем.

– Сколько горя расплодилось на нашей земле…

Долго осматривал и ощупывал распухшие синие руки Николая Лаврентьевича, потом со скорбью подытожил:

– Нужно ампутировать обе кисти.

И все, кто был в хате, притихли.

Николай Лаврентьевич, может быть, один из всех остался внешне спокойным. Он давно понял, что руки пропадают.

– Неужели нельзя избежать этого варварства? – спросил, поморщившись, Никитин.

– Сегодня – кисть, завтра – по локоть. А через неделю вообще будет поздно, – ответил Григорий Данилович. – Давай, Марфа, прикинем, что у нас есть, – предложил он.

– Григорий Данилович, – вновь обратился Никитин, – я понимаю, что вопрос мой не из самых умных… Но скажите, эта операция опасна? Ведь вы будете оперировать не просто вашего родственника, а руководителя подполья. Он очень нужен людям. Вы понимаете, какая ответственность ложится на вас?

– Молодой человек, – с грустью ответил врач, – для вас он руководитель, а для меня сын. Операция варварская. Мне совершенно нечем ее обезболить.

– Он прошел через самые изощренные пытки… И выдержал! – заверил Никитин.

Николай Лаврентьевич молча смотрел на опухшие руки. Пока он еще может пошевелить пальцами, почувствовать их, а завтра… Останутся обрубки. Две культи… Безрукий. Для подполья обуза.

Топили плиту, грели воду. Григорий Данилович развел в миске марганцовку и велел Сомову опустить в нее правую руку.

– С правой начнем, она выглядит хуже. Пусть чуток продезинфицируется. Потом завяжут кисть стерильной салфеткой…

– Григорий Данилович, – встревожился Никитин. – Подождите немного. Должны явиться бойцы партизанского отряда. Надо провести одно оргмероприятие. Вы, наверно, слыхали, что фашистам удалось разгромить подпольный райком: Караулов тяжело ранен, Лысак погиб. Из секретарей в строю остался один Николай Лаврентьевич. Но кто-то должен продолжать борьбу с оккупантами, поднимать людей, сплачивать их. Вот и надо создать инициативную группу, которая до слияния нашего отряда с бывшим карауловским временно взяла бы на себя функции подпольного райкома. Николай Лаврентьевич может болеть, но группа будет действовать.

– Операцию нельзя откладывать.

– Но Николай Лаврентьевич должен подписать протокол организационной группы.

– Знаете что, молодой человек! – возмутился врач. – Вопрос идет о жизни и смерти. Минуты могут решить исход.

– Райком действительно надо пополнять новыми людьми взамен выбывших, – вмешался Сомов. – Я подпишу протокол. Преемственность – большое дело в партийной работе.

Люди, которых ждали, вскоре явились. Они заполнили собой хату. Стало тесно.

Марфа глянула на командира и остолбенела: тот самый капитан, который несколько дней тому побывал у нее в хате. И капитан узнал ее. Обрадовался:

– А, старая знакомая. Здравствуйте! – Он пожал Марфе руку. – Вот, Николай Лаврентьевич, кому надо сказать спасибо за мясо. Замечательная женщина. По-моему, ее надо считать членом нашего партизанского отряда.

Рассказ капитана ошеломил Марфу. Она подумала: «Не для себя же, для раненого товарища старался, для Николая Лаврентьевича…» И исчезла обида.

Простерилизовали в кастрюле полотенце и разорванную на салфетки простыню. Нитки вдеты в иголки, потом с этим возиться будет некогда. В миску, где лежали бритва, ножницы и пинцет, налили спирта и подожгли.

– Николай Лаврентьевич, – заговорил Никитин, – открываем наше заседание. В этой борьбе нет беспартийных и будем считать большевиками всех присутствующих.

– Правильно, – согласился с ним Щепкин. – Надо опираться на массы.

Сомов не протестовал. Он не спускал глаз с синенького, блеклого огонька в миске, где были инструменты. Он заставлял себя думать не о предстоящей операции, которая сделает его инвалидом, а о подполье. И он думал именно о подполье. В застенках Сомов многое понял.

Надо бороться с врагом, а не выжидать. Драться, поднимать людей на борьбу. Всюду. И как хорошо, что в этом деле у него появились такие замечательные помощники, как Никитин и капитан Щепкин. Правда, капитан чуточку грубоват, но это поправимо…

Мысли Сомова перебил Никитин.

– Погиб смертью храбрых Лысак, тяжело ранен Караулов, нет здесь еще двух членов райкома. Так вот мое предложение: вместо погибшего Лысака избрать капитана Щепкина, который в суровых условиях окружения нашел в себе мужество организовать людей на борьбу с оккупантами. Особо стоит отметить, что он сохранил партийный билет. Мы знаем случаи, когда коммунисты расставались с партийными документами: зарывали их, прятали, но обстоятельства уже не позволяли им вернуться к тайнику, или его просто не находили.

Сомов заметил:

– Подполье надо возглавить вам, Ярослав Игнатьевич. Вы – зрелый, грамотный коммунист, имеете боевой опыт. А при первом же удобном случае о перестановках поставим в известность подпольный обком. Убежден, нас поймут и поддержат.

Никитин запротестовал:

– Нет-нет! Через две-три недели после операции вы, Николай Лаврентьевич, вернетесь в строй бойцов. Первым секретарем райкома должны быть вы. Руководить подпольем вас оставила партия, вас знают люди, они верят вам. Сомов – это знамя, вы уж извините меня за такие пышные фразы. А я могу временно, пока не поправился Караулов, взять на себя его обязанности. Если, конечно, коммунисты мне доверят.

Сомов согласился:

– Может, вы и правы. Но вас надо избрать вторым секретарем.

– Я пришел на готовое. Щепкин уже воевал в этих местах. У него надежный отряд. Коммунист. Офицер. А я – журналист. Вторым секретарем подпольного райкома партии я вижу его, и только его. Он достойно заменит погибшего Лысака. Вы посмотрите, как охотно идут за ним люди, как быстро он находит с ними контакт.

Составили протокол заседания инициативной группы, подписали его трое: Сомов, Щепкин и Никитин.

– Ну что ж, товарищи, – обратился Никитин к присутствующим, – я вас поздравляю с боевым руководством, мне думается, по этому поводу надо будет выпустить воззвание. Пусть люди знают, что мы действуем.

Приготовления к операции были уже закончены.

– Давай, Марфа, нашу гипотермию, – сказал врач.

Принесли таз с холодной водой, в которой плавал снег.

– Суй руку, – распорядился Григорий Данилович. – Потерю крови восполнять нечем. Каждую каплю придется беречь. Да и часть боли снимет холод.

Обстановка в доме была напряженная. Это чувствовалось в сдержанных жестах, в наступившей тишине, в коротких репликах-приказах Григория Даниловича, которые выполнялись немедленно.

– Таня, слей нам. Марфа, Ярослав Игнатьевич, мойтесь, будете помогать мне.

«Не надо смотреть на свою кисть, обмотанную по самое запястье стерильной салфеткой».

– Марфа, бритву.

«Лучше думать о чем-то совершенно постороннем. Об Оксане… У нее были такие нежные руки…»

Но тут же перед Николаем Лаврентьевичем возникла физиономия с гитлеровскими усиками. «Где Дубов? – вопрошала физиономия. – Кто такой Дубов? Откуда тебе известно о фон Креслере?» – «Ты не знаешь, кто такой Дубов? – спрашивал Сомов усатого. – Это конец твоей карьеры, господин майор фон Креслер».

– Григорий Данилович, он сознание потерял!

– Шелк. Иголку.

– А он… не умрет? Бледный, бледный!

– Не умрет. Уже формирую культю.

– Я бы… Наверное, не выдержал… Такую операцию и без анестезии.

– Три ему виски спиртом. Так… Хорошо.

– Дышит уже ровнее.

Николай Лаврентьевич вновь увидел Оксану. Вот она подошла и села рядом с ним. Сказала чужим голосом:

– Очнулся? Да, сердечко у тебя неважнецкое. Передохни.

«Скоро весна… Ты так умела радоваться первой лопнувшей почке, первому цветку вишни, – шептал мысленно Николай Лаврентьевич Оксане. – Ты даже звонила мне на работу: «Николка, вишня распустилась! Вишня». И я, отложив все дела, шел домой. Весна. Ты ее очень любила».

– Таня, таз с холодной водой и льдом.

– Марфа, стерильную салфетку на левую кисть.

– Да подожгите, черт побери, кто-нибудь спирт в миске, надо продезинфицировать инструменты.

– Николай Лаврентьевич, милый, отвернитесь. Смотрите только в окно. Думайте