Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

Виталий сообщил, что Леша Соловей принес новые сведения. Лунев прибыл благополучно. Сомов улетел с ранеными. Караулов остался, считает, что дела у него пошли на поправку. Доизбран подпольный райком. Вместо Сомова первым секретарем выбран Караулов, вторым, по рекомендации Сомова, – капитан Щепкин, который временно стал командиром отряда, третьим секретарем избрали Конева – начальника штаба. Решено создать подпольный райком комсомола. На должность секретаря определен Леша Соловей.

Что можно сказать о новом составе подпольного райкома партии? Изменения в нем вызваны крайней необходимостью. Караулов – человек проверенный, надежный. Конев? Из местных. Отличный в прошлом производственник. Показал себя с хорошей стороны в отряде Караулова. Из вожаков, умеет повести за собой людей. Но есть в его биографии, с точки зрения контрразведки, одно обстоятельство, не поддающееся проверке: отряд Лысака погиб, а он один остался в живых. Причина правдоподобная: его послали с донесением. Но это с его слов. Подтвердить их некому.

Впрочем, это обстоятельство не должно лишать инициативного коммуниста всеобщего доверия.

Самым неизвестным для меня был Щепкин. Объективные данные хорошие. Надо их проверить.

Я чуточку подосадовал о другом:

– Что-то затерли там Никитина. Будь моя воля, я бы первым секретарем подпольного райкома избрал именно его, а не Караулова.

Перед отбытием из Москвы в Ростов я познакомился с личным делом корреспондента «Правды» Ярослава Игнатьевича Никитина. Он был командирован в Молдавию, где его и застала война. Побывал там в окружении. Вышел, написал очерк о партизанской войне на дорогах в тылу врага. Хороший материал прислал о боях под Харьковом. Я долго и внимательно присматривался к фотокарточке Никитина, бывшей в деле. Мне понравилось откровенное скуластое лицо этого волжанина-костромича с умными, насмешливыми глазами.

Истомин похвалил Ярослава Игнатьевича.

– Инициативен. Не успел появиться, активизировал работу постов. Собрал разведданные и доложил штабу армии. Факты интересные, штаб поблагодарил. Никитин наметил еще несколько интересных и полезных мероприятий. Говорит, надо выявить всех патриотов и включить их в активную борьбу.

– Ему и карты в руки.

– Я улучил момент, – продолжал Истомин, – и уже шепнул коменданту Гюнтеру о том, что в городе появился превосходный фотограф, немец по национальности. Гюнтеру сейчас не до вас, однако он весьма благожелательно отнесся к идее создания фотосалона. Рудольфа Шварца с дочерью еще могут проверять и перепроверять, но отношение будет лояльное. Зайдите к коменданту денька через два-три, напроситесь к нему на свидание. Учтите, он из Веймара.

Свидание с комендантом капитаном Гюнтером было важным событием в нашей с Лаймой легализации. Готовились мы к нему тщательно. Я считал, что у просителей должен быть скромный внешний вид, который бы подчеркивал их достоинство и отражал человеческие характеры (по одежке встречают, по уму провожают). Кто такой Рудольф Иванович Шварц? Человек романтичный, увлекающийся. В области фотопортрета он – поэт. Родившись и прожив в России добрых полвека, привязался к ней, к ее людям. Но вкусы и привычки привиты ему отцом и матерью, выходцами из Германии. И Рудольф Иванович чтил родину своих родителей, давшую миру великих философов и мыслителей, поэтов и композиторов.

Вот это все и должен был увидеть и почувствовать при первом же знакомстве комендант.

Капитан Гюнтер был армейским офицером. Под Киевом его ранили, и после госпиталя он попал «на отдых» в Светлово.

Встретил нас комендант довольно приветливо. Его только чуточку удивил вид Лаймы-Анны: смотрит в одну точку. Ссутулилась, опустила чуть согнутые в локтях руки… Мы учитывали с Лаймой, что внешний вид Анны не должен отталкивать, поэтому Анна была опрятно одета. В меру обнажена красивая шея. Узкая юбка, чулки без единой складки и туфли на венском каблуке подчеркивали стройность ног.

В общем, беда дочери Рудольфа Шварца могла вызвать только сочувствие.

Капитана Гюнтера поразило качество фоторабот, которые мы ему показали. Его приводила в восхищение оригинальность позы, световая проработка деталей портрета, внутренняя одухотворенность лица. В мирное время скромный бухгалтер Гюнтер сам увлекался фотографией. Поэтому и разговор у нас с ним получился полупрофессиональным: какие объективы самые лучшие (конечно, немецкие, цейсовские), как приготовлять химикаты, какой сорт бумаги обладает теми или иными достоинствами. Надо отдать ему должное, Гюнтер довольно хорошо знал тонкости фотодела и не однажды ставил меня в тупик своими «а как?» и «почему?».

С капитаном Гюнтером мы расстались довольные друг другом, я заручился его полной поддержкой, он пообещал мне наведаться в фотосалон и вообще пропагандировать среди отдыхающих господ офицеров добрую немецкую фирму.

На следующий день Виталий Истомин привел к нам в фотосалон Иосифа Швиндлермана.

Меня поразил внешний вид этого человека: под глазами синие мешки, руки трясутся. Когда он снял шапку, я увидел две серые пряди…

В нашей кампании «Отец, дочь и Кº» я был лишь рекламой, а истинным мастером оставалась Лайма. Недаром она в свое время окончила специальные курсы фотометриста, потом брала уроки у фотографа-профессионала.

Пока она готовила фотоаппарат, мы с Виталием и Швиндлерманом зашли ко мне в каморку. Необходимо было поближе познакомиться с денщиком фон Креслера.

Я предложил гостям по стопке водки. Иосиф Швиндлерман выпил и начал рассказывать о самом невероятном событии в своей жизни: о пребывании в плену у партизан. Рассказ его был долог до беспредельности. Он выпил вторую рюмку, третью. Охмелел. И нам едва удалось сфотографировать его. Однако перед уходом он попросил еще рюмочку.

Удивлению моему не было предела. Как же денщик в таком виде предстанет перед своим господином? Он, впитавший раболепие перед бароном с молоком матери, принимавший доброжелательный кивок хозяина как высшую награду, вдруг явится перед ним пьяный, словно свинья. Я уже тревожился за последствия: не перестарались ли мы? И конечно, спешил выпроводить пьяного ефрейтора:

– Иосиф, вас ждет барон…

А он вдруг спросил меня:

– Рудольф, вы когда-нибудь сидели за одним столом с потомственным бароном? Где вам… Ручаюсь, вы даже не фотографировали таких. Бароны терпеть не могут фотографов, бароны любят художников. Мой Ганс Иоганн фон Креслер всем баронам барон! Видели бы вы, как он ест! О, как красиво он ест! Я могу простоять весь обед и смотреть на него. И хочется мне тогда плакать от радости… А теперь бароны пошли… Тьфу! – и сплюнул.

Фотокарточки мы Швиндлерману все же сделали. И неплохие. Постарались скрыть седину, стушевать внутреннюю усталость, и ефрейтор стал довольно бравым воином.

– Марии пошлю, – вздохнул он. – Она у меня очень хорошая…

Иосифу Швиндлерману шел сорок третий год. Это был покладистый толстяк. В таком возрасте, в таком положении человека уже тянет не к дальним походам, к домашнему уюту, к чему-то постоянному, появляется потребность подвести первые итоги прожитого.

Швиндлермана дома дожидалась молодая жена. Еще перед началом войны с Россией его Мария стала второй раз матерью. Все как по заказу: в тридцать шестом родился сын, в сорок первом, ранней весною, – дочь.

Иосиф изливал свою тоску по семье в письмах, которые они сочиняли вместе с Виталием Истоминым. Лиричные, «со слезинкой», послания вызывали нежные ответы. И конечно, потрясающее впечатление на близких ефрейтора произвела его фотография. Фрау Швиндлерман плакала над бедным постаревшим, ставшим от войны мужем: «Как ужасно ты выглядишь, Иосиф!»

Но он-то знал, что на фотокарточке его еще изрядно молодили.

– Кончится война, я буду совсем стариком, – печалился ефрейтор.

Когда долго не было из дому писем, он принимался рассказывать о своем бароне. По этим рассказам мы с Виталием Истоминым вели подробные записи, стараясь уяснить себе внешний вид фон Креслера, уточнить его характер, манеру говорить, ходить, есть, спать.

Вражескому разведчику шел тридцать третий год. Внешне это был обаятельный молодой человек. Он хорошо знал литературу, увлекался конным спортом. Любил погрустить, сидя за роялем. Тогда его серые глаза светлели, наливались голубизной. Послушать игру молодого хозяина собирались все домочадцы. И даже старая баронесса, блюстительница кастовых традиций, в эти минуты никого из прислуги не отправляла «к себе» – в огромном доме воцарялось всеобщее умиротворение.

Однажды Виталий как бы между прочим сказал: