Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

Как на это событие должна прореагировать Надежда? У немецкой контрразведки есть возможность перепроверить ее (это надо всегда иметь в виду), следовательно, утаить прибытие самолета «с той стороны» она не сможет. Не знала?.. Но отряд будет готовить посадочную площадку, расчищать ее от снега. Мероприятие многолюдное.

Пусть Надежда передаст свою информацию: зашел отряд в хутор, она оставила листовки с кодом. Но отряд лишь прошел, боев не было, все мирно, жители не сразу собрали листовки, староста не спешил с их отправкой в полицию (мороз свыше тридцати градусов, ветрище – кому хочется по такой погоде переться через заметы в райцентр). А Истомин должен будет обеспечить эту задержку по крайней мере на полтора суток.

Истомин с планом согласился, обещал предупредить Надежду и встретить нас с Лаймой. Но попросил разрешения временно не выходить на связь с центром, так как в районе Светлово появились армейские пеленгаторы.

Нас с Лаймой провожал в дорогу член Военного совета армии Федор Николаевич Белоконь. Мы с ним обнялись. Лайме он пожал руку.

– Ни пуха ни пера, – пошутил. И тут же посерьезнел: – Будем надеяться, Петр Ильич, что начатое до оккупации дело наконец найдет свое логическое завершение.

…Сверху, когда летишь, все города и поселки похожи на ковер редкой работы. Квадратики – домики, черточки – дороги, прямоугольники – посадки. Война с самолета выглядит вопиющим диссонансом созидательному труду. Не хочется верить, что человеческий гений одинаково добросовестно трудится и над созданием удивительного гобелена, и над его уничтожением.

Линию фронта пересекали с выключенным мотором. Зарябили засеянные мутной белизной поля. Потом самолет опять взмыл в небеса. И вот наконец сигнал: «Приготовиться!»

Второй пилот, стоявший у окантованной намерзшим снегом двери, повернул запор, распахнул ее:

– Пошел!

По лицу хлещет упругий ветер. Ночь и снег удивительно скрадывают расстояние, путают масштабы. Готовишься к приземлению – напрягается каждый мускул. И все-таки ноги касаются земли неожиданно.

Тянешь на себя стропы, гасишь разметавшийся парашют.

Гляди в оба! Слушай тишину! Не забывай, она умеет обернуться окриком «Хенде хох!» и разорваться сухой автоматной очередью…

Зарыли парашюты, сориентировались и пошли в направлении Светлово. Снегопад усилился, началась метель. К счастью, ветер дул в спину и не позволял сбиться с пути: стоило чуть свернуть в сторону, острый сухой снег начинал хлестать по лицу, и тогда невольно отворачивались от его неистовых наскоков, выходили на верную дорогу.

Трудно дался нам этот тридцатикилометровый переход. Брели без малого сутки, измучились, от усталости валились с ног. Ведь с собой несли всю фотоаппаратуру Рудольфа Ивановича и личные пожитки, которые могли пригодиться семейному человеку на новоселье.

Я удивился терпению, которое проявляла Лайма. Ни слова упрека или досады. Вообще она была молчаливым человеком.

Что можно сказать о Светлово тех дней? Он был похож на все города, попавшие под оккупацию. От постоянных обстрелов и бомбежек многие улицы превратились в развалины. Оставшиеся дома посерели, словно бы состарились. Стынут на морозе, потрескивают заиндевевшие деревья.

Мы с Лаймой, измученные многотрудной и долгой дорогой, остановились передохнуть возле одной из каменных развалин. Надо было оглядеться, приготовиться к возможным неожиданностям.

От двухэтажного старинного дома остался лишь кирпичный остов. А чуть в стороне – железные ворота, жалобно поскрипывавшие на ветру. Забора нет, он, видимо, пошел на дрова. А железные ворота уцелели. Унылый, тоскливый вид был у этих стражей, которым некого и нечего охранять.

Лайма превосходно играла свою роль глухой и умственно отсталой девицы. Мы с ней теперь объяснялись в основном знаками-жестами, как глухонемые. (Пришлось осваивать эту хитрую азбуку.) По идее Анна Рудольфовна Шварц умела писать, читать и говорить, но совершенно ничего не слышала, так как оглохла от болезни двенадцати лет.

Миновал полдень. Я считал это время самым спокойным: до комендантского часа еще далеко, полицейские и солдаты только что пообедали, стали добродушнее, ленивее.

Однако, едва мы с Анной успели выйти на главную улицу, как невесть откуда появилось трое полицейских.

– Куда топаешь, дед? – спросил грубо один из них.

Я начал рассказывать историю старого фотографа-немца Рудольфа Шварца.

Он мне верил и не верил.

– А что на салазках?

Вид седого уставшего старика и невзрачной его дочери, должно быть, не внушал полицейскому каких-либо опасений, и он подошел было ко мне. Но его остановил другой полицейский:

– Сашко, смотри, а то вдруг мина: этот дед себя взорвет и тебя в рай отправит.

Полицейскому со свастикой на рукаве такой довод показался убедительным, он попятился.

Мы с Анной выложили на снег наше нехитрое хозяйство, потом вновь его уложили в мешки.

– Ладно, – решил полицейский со свастикой, – в полиции разберутся, что к чему.

Конечно же, документы у «отца с дочерью» были настоящие, легенда продумана до мельчайших подробностей. И все же я волновался, следуя в сопровождении трех хмурых парней в темно-синих шинелях.

Нас доставили в полицию. Там было довольно много задержанных. Долговязый, желчного вида полицейский приказал нам «выпотрошить» санки. Необходимо было спасать фотооборудование да и самим как-то выкручиваться из трудного положения. Я крикнул по-немецки:

– Стой! Как вы смеете! – А потом, опасаясь, что полицейский меня не поймет, сказал по-русски: – Я – немец и требую, чтобы со мной разговаривали по-немецки и допрашивал меня ариец!

Все это на желчного полицейского произвело впечатление.

Он велел оставить санки с нашими пожитками во дворе, приказав часовому:

– Приглянь за барахлом.

Мы с Лаймой очутились в небольшой комнатушке. Долго никто к нам не приходил, никто нас не беспокоил. Миновало так часа три, если не больше. Наконец повернулся в дверях ключ. Вошли двое, тот же полицейский желчного вида и Истомин.

Истомин долго допрашивал меня, терпеливо выслушал довольно длинную историю Рудольфа Шварца, проверил документы, дал их посмотреть желчному полицейскому, потом спросил его:

– Где их задержали?

– На Ростовском шоссе. В город шли.

– Не из города же! – упрекнул Истомин.

Они рассматривали с желчным полицейским образцы фоторабот Рудольфа Шварца и его дочери, потом Истомин сделал заключение:

– Дай человека в сопровождающие, подыщи домик для господина Шварца. Свой фотограф в городе, да еще настоящий немец, – это хорошо.

Я степенно, с достоинством поблагодарил «господина обер-полицейского» и пригласил его с товарищем посетить будущий фотосалон.

Видимо, Истомин подсказал место, куда отвести нас с Лаймой, так как мы с нею неожиданно очутились в доме, числившемся у меня запасной явочной квартирой. В нем жили дальние родственники Леши Соловья: ворчливая старуха и две ее дочери с сыновьями-малолетками. Дом был просторный, только холодный. Поэтому семья ютилась в кухне и в спальне, а три другие комнаты оставались свободными.

И тут я на себе изведал, что такое презрение близких. Полицейский, сопровождавший нас, перестарался, сказав, что в этом доме будет жить фотограф-немец – таково распоряжение властей. Он ушел, и ворчливая старуха наградила незваных гостей взглядом, полным ненависти. Она показала на заколоченную дверь (парадный ход) и сквозь зубы процедила:

– Тут ходить будете.

Ушла в кухню и заперлась, а мы с Анной остались посреди холодной комнаты с заколоченным выходом и замороженными стеклами.

Я постучал к хозяевам:

– Будьте добры, откройте на минуточку.

В ответ – ни звука, будто все вымерло на той стороне. Тогда я постучался настойчивее и, не получив снова ответа, принялся неистово ломиться в двери к хозяевам.

Они распахнулись. На пороге с топором в руках стояла старуха.

– Чего охальничаешь? – одернула она меня. – Седой, а туда же… Сказано – фриц!

Сознаюсь, при виде топора в ее жилистых руках мне стало не по себе. На всякий случай я на полшага отступил назад. Она заметила мое замешательство и, явно торжествуя, взвесила топор в руке, будто примерялась к нему, а потом протянула его мне:

– Открывай свою фотографию.

Я попытался открыть заколоченную парадную дверь, а старуха стояла и явно насмехалась над моей беспомощностью.

– Не жалей ее, руби, руби, – приговаривала она.

И только потом я понял, в чем дело: парадная оказалась заколоченной досками снаружи, а я ломился из коридора. Старуха молчала.

Спали мы, натянув на себя все тряпки, какие только были у нас.

На следующий день проведать, как устроился фотограф, пришел Истомин вместе с двумя полицейскими. Их он тут же отослал, приказав