Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

моим спутником сделали вывод, что иностранцу, который планирует реализацию своих книг в Бухаресте, полезно вначале умереть, и отправились дальше. Ближе к вечеру нас доставили в аэропорт Отопени, и мы улетели домой.

С Марианом Тириаком я после этого не пересекался с полгода, но при следующей встрече предложил поделиться с ним своими впечатлениями о стране, которую он не видел тридцать лет. К моему разочарованию, он не проявил никакого интереса к данной теме и сообщил, что, не собираясь туда возвращаться, принципиально не интересуется судьбой этого государства. В первые годы изгнания он, мучимый горечью и ностальгией, вел тоскливую переписку со многими знакомыми, но от этого ему становилось только тяжелее, и теперь он обрубил все концы.

– Как бы то ни было, – продолжил я, – вы не сказали мне всей правды. В Румынии есть прозаики.

– Ну, не исключено. Вы имеете в виду Ребряну. Или, быть может, Садовяну. Подозреваю, в наши дни они представляют собой лишь материал для диссертаций. Не то что всякие Бранкузи и Настасе, которые вас манят.

– Нет, я этого не говорил. – (Да и как я мог такое сказать, если прежде не знал этих имен.) – Я просто имел в виду, что прозаики у вас есть, причем более одного. С несколькими мы познакомились.

Я назвал три-четыре фамилии. Он покачал головой:

– Вы, наверное, помните, что я нынче не слишком интересуюсь такими материями.

– А ведь был еще один… мы видели на витрине гору экземпляров. Петреску; Николае Петреску.

– Как же, как же, – едко сказал он. – Да, Николае; вы повстречались с Николае. Его книга до сих пор в продаже? И как он поживает?

Я объяснил, что на самом деле мы с ним не встречались. Описал книжный магазин на проспекте Победы и витрину с небольшим портретом в углу. Добавил, что, насколько можно судить по этому снимку, писатель в добром здравии.

– А у него было что-нибудь в петлице? Небольшое, но заметное?

– Вы имеете в виду цветок?

– Да нет же. Какой-нибудь знак отличия. Медалька.

Я ответил, что не помню. Устроившись на диване поудобней, Тириак опустил бокал на подлокотник.

– Если не возражаете, могу рассказать о Николае Петреску.

Я не возражал.

– Но не стоить принимать все мои слова за чистую монету, поскольку я слишком хорошо его знал. Вам лучше… как там говорится у стрелков?.. лучше целиться «в молоко». В поисках истины, я считаю, надо целиться «в молоко»… Мы с Николае почти ровесники – нам за пятьдесят. В войне мы по молодости лет не участвовали, за что многократно благодарили судьбу. А то воевать сперва за немцев против русских, а потом, когда ориентиры поменялись, за русских против немцев – удовольствия мало, как ни крути. Пули могли прилететь с любой стороны, а то и с обеих одновременно. Но к счастью, нас это почти не коснулось… Незадолго до нашего восемнадцатилетия в стране произошло, как выражается нынешняя администрация, «национальное антифашистское и антиимпериалистическое восстание». Двое мужчин с собакой и самодельным флагом плюс братская советская армия – вот что это означает. Пришли русские, изгнали немцев, начали искать подходы к местным коммунистам. И вот ведь незадача: поиски оказались тщетными. Знаете, какова была численность Коммунистической партии Румынии в сорок четвертом году? Как две футбольные команды. В общем, русские на некоторое время задержались, помогая строить социализм… или, по крайней мере, партийную прослойку… и оставались в стране, пока не сочли, что можно уйти практически без опасений. В сорок седьмом они отбыли. Скажем так… В тот период мы с Николае учились в политехническом. Были – как бы поточнее выразиться? – примерными мальчиками из буржуазной среды. Мы отнюдь не относились к фашистам, ни в коем случае, но не могли похвалиться рабочим происхождением. Более того, оба мечтали стать писателями. Понимаете проблему?

Я кивнул. И подумал: насколько лучше, чем его друг Петреску, он сохранился. Тириак выглядел лет на сорок пять, а Петреску, судя по фотографии, – на шестьдесят с лишним.

– Думаю, писательская стезя в конечном счете определяется не столько талантом, сколько темпераментом. Во всяком случае, в таких странах. Мы это не раз обсуждали. Естественно, не в Союзе писателей, а между собой. Я, вообще-то… ну, можно сказать, был идеалистом, но, видимо, лишь в силу своей отчаянной натуры. Задумывался только о препонах; задумывался над тем, что запрещено, а не над тем, что разрешено. В ту пору я занимал довольно жесткую позицию по всем вопросам: верил… ну, получается, верю до сих пор… что, если невозможно писать то, что хочешь, лучше не писать вовсе. Скажем так: либо молчание, либо изгнание. В общем, я выбрал изгнание. Утратил родной язык, а вместе с ним и половину своих задатков. Так что у меня остается немало поводов для отчаяния… А Николае – тот по натуре был другим. Нет, он вовсе не стал коллаборационистом. Это был приличный человек, мой друг. Очень умный, как мне помнится, и такой же отчаянный, как я, но в некотором смысле более циничный. Возможно, я неправильно выразился: не столько циничный, сколько ироничный. Я выбрал изгнание; он выбрал лукавство. Вам знаком архитектурный стиль «свадебный торт»?

Я кивнул. За время своих немногочисленных и непродолжительных поездок в Восточную Европу я повидал достаточно образчиков такого стиля.

– Ну так вот: худшие примеры, какие можно увидеть… ну, то есть за пределами России – самые гигантские, самые жуткие, довлеющие над крупными городами, – это те, что были навязаны Сталиным. Их называли дарами советского народа – и в Варшаве, и где угодно. Это чудовищные сооружения. Люди идут по улице, а поравнявшись с ними, тихо плюются. У городских дворников больше работы напротив этих жутких «свадебных тортов», чем где бы то ни было… Однажды Николае задумал написать, по собственному выражению, «свадебный роман». После особенно неприятного, удручающего заседания Союза писателей мы пошли прогуляться в парк Чишмигиу, и там, на берегу пруда, Николае, помнится, обернулся ко мне с такими словами: «Если они этого хотят, что ж, я им это устрою». Я бы, наверное, столкнул его в пруд, если бы не увидел, что у него рот до ушей. А потом он пустился в объяснения… Роман типа «свадебный торт» был призван стать своего рода троянским конем. Оставь его за городской чертой – и пусть те, кому надо, сами закатят его в центр, к вящему удовольствию. Итак, Николае приступил к работе над своей книгой. Конечно же, эпической: она представляла собой эпопею историческую, эпопею сентиментальную, эпопею поучительную и эпопею реалистическую. Одновременно Николае завел манеру выступать на собраниях Союза писателей. «У меня возникла такая проблема, товарищи…» – начинал он, а затем ссылался на свой роман и описывал какую-нибудь трудность, с которой столкнулся: например, как реалистично передать воззрения фашистских