Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

окно на новую больницу-многоэтажку вблизи огромного спорткомплекса. Сверху ворота для американского футбола выглядели куцыми, как хоккейные, а хоккейные ворота – как ватерпольные. Тут и там над самой землей висели лоскуты предвечернего тумана.

– По-моему, мне следует объясниться, – сказал я на тон выше, чем хотел. – Думаю, ты…

– Слушайте, – перебил он, отворачиваясь от окна, – хватит. Ответ по-прежнему «нет» и всегда будет «нет», так что кричать бесполезно. Я собираюсь полистать учебник, но, если вздумаете ко мне приставать, предупреждаю заранее: мои шансы дотянуться вон до той штуковины достаточно высоки.

На случай, если я не понял, он указал подбородком вверх – на ярко-красную ручку стоп-крана.

После этого он вернулся к своей книжонке, а я – к своему негодованию. Через некоторое время я успокоился. В конце-то концов, разве со мной в отрочестве не бывало случаев, когда пухлые нетрезвые дядьки начинали допытываться, чтó нам задано; когда полубездомные хамы пытались соблазнить меня сигареткой на линии «Бейкерлу», а чьи-нибудь тощие колени втискивались мне между бедер в давке вечернего часа пик? Но, приходя домой в состоянии жуткой подавленности, я никогда не делился с родителями в силу какого-то беспричинного, но искреннего чувства вины. Так что реакция этого мальчишки, хотя и ошибочная, была мне понятна; но откуда в нем столько апломба? Теперь он явно предвкушает, как придет домой и будет, паясничая, пересказывать наш разговор в кухне (она же столовая) перед своей разведенной мамашей в ожидании модного нынче отцовского визита, к которому приурочен французский луковый суп, какой в былые времена подавали в ресторане «Свиная ножка», что в «чреве Парижа».

На подъезде к станции «Пиннер» мальчишка захлопнул свой учебник, открыл кейс, демонстрируя самоучитель игры на гитаре и свежий номер еженедельника «Тайм-аут», убрал книжку и встал. Меня юнец игнорировал, пока не оказался в центральном проходе; там он обернулся, едва заметно склонил голову, адресовал мне улыбочку, не по возрасту высокомерную, и шепнул:

– Заднеприводный.

Если бы не моя сдержанность, я бы… я бы… ну, я бы, конечно, не сдержался.

Гневно выбежав со станции, я метнулся через пешеходный мост, как саблей полосуя зонтиком выпуклые крашеные заклепки, а затем, продолжая внутренне кипеть, поплелся восвояси.

И что самое смешное: придя домой в состоянии жуткой подавленности, я не стал делиться с Марион.

Один в своем роде

Рассказ

[106]

Насчет Румынии у меня всегда была своя теория. Ну, не совсем теория – скорее, видимо, идея. Вы замечали, как Румынии удается в различных областях порождать лишь по одному – и не больше – гению? Как будто у нации хватает сил лишь на единственный экземпляр высшей пробы, словно у растений, которые направляют всю свою энергию на единственный цветок. Итак: один великий скульптор – Бранкузи. Один драматург – Ионеско. Один композитор – Энеску. Один карикатурист – Стейнберг. Даже один великий популярный миф – Дракула.

Как-то раз на литературном вечере я упомянул эту теорию в разговоре с румынским писателем в изгнании. То был Мариан Тириак, бледный, грузный, задиристый мужчина, который ополчился на меня из-за того, что я затронул тему «диссидентов». Это вообще неудобное слово в беседах с восточноевропейскими изгнанниками. Некоторые из них придерживаются высокой политической линии: «Диссиденты – это правительство»; другие – сугубо личной, практической: «Я не диссидент, я писатель». У меня невзначай слетел с языка вопрос: есть ли в Румынии диссиденты? Тириак в высшей степени агрессивно, однако же не пролив ни капли, покрутил на дне своего бокала остатки белого вина, предоставленного каким-то издательством, и ответил:

– В Румынии диссидентов нет. Есть лишь несколько человек, которые недоступны для зарубежной прессы. И вообще живут вдали от Бухареста. Дороги на подъездах к венгерской границе скверные, да и журналисты ваши не слишком любознательны.

Он произнес это с иронией и в то же время с какой-то забавной гордыней, будто я не имел права на собственное мнение – или хотя бы на один вопрос – относительно его родины. Не желая ни отступать, ни раздражать собеседника еще сильнее, я перевел разговор в русло своей «румынской теории», причем с должной английской кротостью, неуверенностью и ссылкой на собственное невежество. Сменив гнев на милость, Тириак потянулся за очередной фаршированной оливкой.

– Вы не упомянули поэзию, – сказал он. – Эминеску.

Такая фамилия мне где-то встречалась, и я неопределенно кивнул, изображая узнавание.

– И теннис – Настасе.

Еще один кивок; надо мной потешались?

– И партийное руководство – Чаушеску.

Теперь – определенно – да.

– Ну а как насчет прозаиков? – не дрогнул я. – Есть ли кто-нибудь такой, кого полагается знать?

– Нет. – Он грустно покачал головой. – Ни единого. Прозаиков у нас нет.

Почти год я не вспоминал ту беседу, пока меня не пригласили в Бухарест на какую-то конференцию молодых писателей. Мероприятие оказалось столь же приятным, сколь и бессмысленным: я прослушал десятки расплывчатых, но благонамеренных речей о долге писателя перед человечеством и о силе печатного слова, способного формировать людские души, но, по крайней мере, мне выпал шанс увидеть страну, которую я бы иначе не посетил. Для нас были организованы фуршеты со сливовицей, экскурсия в дельту Дуная, где мы, тараща глаза, высматривали на горизонте стаю пеликанов, и приемы, на которых местные чиновники задавали нам серьезные вопросы насчет писательского ремесла – вопросы, от которых ты чувствовал себя немного виноватым, как будто относился к своему призванию без должной серьезности.

Последнее утро поездки значилось в программе как свободное время, и я побродил по городу вместе с итальянским поэтом-авангардистом. Мы заглянули в маленькие темные церквушки, где царила тишина, нарушаемая только потрескиванием восковых свечей и шарканьем старческих ног. Посетили Художественный музей Социалистической Республики Румыния, где увидели портрет кисти Ван Эйка, изображающий смуглого бюргера в светло-синем головном уборе; табличка с именем стерлась под благоговейными пальцами, как будто эта картина – жемчужина коллекции – стала чудотворной иконой и прикоснуться к ней – все равно что припасть к скульптурным стопам Девы Марии. В довершение мы прогулялись по проспекту Свободы и заглянули в киоски. В угловом здании на Дворцовой площади, напротив штаб-квартиры ЦК, мы нашли книжный магазин.

Одна из витрин была целиком отведена единственному произведению – роману какого-то Николае Петреску; мы поглазели на пирамиду экземпляров, гадая, не встречался ли нам этот автор в течение минувшей недели. Небольшая фотография в углу витрины, изображавшая тучного седобородого человека, убедила нас, что мы его прежде не видели. Поскольку этот магазин был, видимо, центром книжной торговли в стране, а Петреску, по всей вероятности, – одним из ведущих литераторов, нас немного удивило, что его, в отличие от всех остальных, не пригласили ни на один бесплатный фуршет со сливовицей.

Бегло ознакомившись с отделом литературы на иностранных языках, мы с