Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

– Только, пожалуйста, не начинай про Вагнера и нацистов, я тебя умоляю.

– Ладно. Но разве все это не похоже на религиозное заблуждение? Лишь потому, что искусство многого требует для себя, это еще не значит, что его требования правомерны.

– Н-н-н-нет, – сказал Тони так, словно обращался к ребенку.

– И я, честно сказать, не думаю, что наши эксперименты, как мы их называли, говорили о чем-то таком…

– Н-н-н-нет.

– Так что единственный способ выяснить, акварельная это дрочиловка – по твоему меткому выражению – или нет, это заглянуть в себя.

– Д-д-да.

– Наверное, как только мы занялись поисками ответа, моя убежденность постепенно стала сходить на нет. – Я взглянул на Тони, думая, что он будет злиться; но он только болезненно хмурился. – То есть я вовсе не отрицаю, что все это… – я снова нервно взглянул на него, – забавно, и знаешь, трогательно, и все такое. И еще интересно. Но если говорить о том, как оно реально воздействует… что тут можно сказать? Что ты можешь сказать в пользу Национальной галереи?

– Все дерьмо, я согласен.

– Нет… для согласия должны быть причины. Заставь ее всю исключительно тем, что тебе нравится, – тем, ради чего ты готов положить если не свою жизнь, то парочку-тройку чужих… и все равно, что ты получишь в итоге? Что ты сможешь сказать в ее пользу, кроме того, что уж лучше смотреть на картины, чем шататься по улицам, и что уровень преступности в галерее – я имею в виду изнасилования, кражи и вооруженные ограбления – значительно ниже, чем в общем по городу?

– А ты не впадаешь ли в буквализм? Мне все это напоминает подход советских деятелей от искусства: всякое произведение должно приносить пользу, причем немедленно.

– Нет. Это тоже полная ерунда.

– Тогда что изменилось? Искусство уж точно не изменилось, друг мой. Можешь мне поверить. По мне, так все стало продажно.

– Дурацкое замечание.

– Ладно, а что стало с тобой? Я хочу сказать, даже когда ты жил в Париже…

– Это было десять лет назад. Всю мою взрослую жизнь назад.

– Ага, новое определение «взрослой» жизни: время, когда человек продается.

– Я тебе говорил… на прошлой неделе у нас в саду… что я просто не вижу, как оно изменяет мир. Конечно, для нас это большая радость, что был Ренессанс и все такое; но речь идет не об изменении мира, а просто об эго, о самомнении, верно?

Тони перестал хмуриться и вновь перешел на свой обычный дидактический тон:

– Ты же не думаешь, что воздействие искусства должно быть всеобщим?

– Я считаю, что оно может быть таковым; но все это только теория. Как мне кажется, все зависит от веры… а я свою веру утратил.

– Очередная победа сокрушительной силы буржуазии, – печально констатировал Тони, обращаясь скорее к себе. – Путешествуешь со своими pantoufles[100], да?

– Нет.

– Жена, ребенок, работа в солидной фирме, страховка за дом, цветочный сад. – Слово «цветочный» он презрительно процедил сквозь зубы. – Меня не обманешь.

– И что это доказывает? Ты, кстати, и сам далеко не Рембо.

– И что мы делаем сегодня вечером? – Тони, похоже, завелся. – Снова в школу, назад в старые добрые времена? Краткосрочный визит к мертвым картинам Раннего Возрождения, а потом трогательная встреча выпускников? По мне, так самое что ни на есть буржуазное времяпрепровождение.

– Все не так, как ты думаешь. Сейчас я счастлив. По-настоящему счастлив. Чем это плохо?

– Но все свидетельствует против тебя.

– Ты же меня хорошо знаешь. Ты должен понять, что к чему.

– И кто там что-то говорил про вопрос веры?

Столбики фонарей, освещавших парадный вход в школу, были обвиты железными угрями, распахнувшими рты. Я машинально взглянул на окна директорского кабинета, откуда директор шпионил за опоздавшими. В библиотеке нас с Тимом встретил полковник Баркер, бывший глава Объединенного кадетского корпуса, дородный и представительный дядька, которого все боялись из-за его непредсказуемости. На груди у него красовалась огромная звезда, подвешенная на ярко-красной ленте. Наверное, это и был его знаменитый орден Британской империи второй степени, о котором нам как-то раз объявили в школе с торжественностью, подобающей разве что объявлению победы в войне. Для британской награды звезда смотрелась как-то уж слишком помпезно и блескуче; может, это расщедрилось какое-нибудь правительство в изгнании во время войны?

– Добро пожаловать, Ллойд, – прогрохотал он, и, несмотря на дружелюбный тон, его хриплый голос вдруг пробудил во мне прежние страхи перед наказанием за какой-то непонятный проступок, перед смазкой для винтовок и мокрым подлеском… страх, что тебе отстрелят яйца. – Добро пожаловать снова в строй… возвращение блудного сына и все такое… это всегда приятно. А-а, Пенни… как поживает супруга? Надеюсь, все хорошо? А маленькие полпенсики и фартинги? Замечательно, замечательно.

Библиотека, место наших «самостоятельных занятий» (игры в морской бой и в слова; зачитанные до дыр номера «Спик»), была вся серо-белая. Цвета бизнесменов и служащих, которые ездят в метро по сезонным билетам. Одно-два цветущих лица явно свидетельствовали о том, что кое-кто неплохо проводит время в длительных зарубежных поездках за служебный счет; но в основном у всех были бледные, изможденные лица городских жителей, прозябающих в окружении каменных зданий, как чахленькие аспарагусы в пыльном скверике. Вот там, например… кажется, это Брэдшоу? И Босс? И этот парнишка, которого все считали полным дебилом, но который потом стал префектом, – Герли? Гевли? Герни? И – о господи – Рентон… с воротничком пастора – о господи еще раз. И вид у него такой же придурочно-восторженный, как и раньше. Так и брызжет энтузиазмом. Его противные, вечно взбудораженные глазки явно намекали, что тебе стоило бы заняться чем-нибудь другим. Повсюду звучали радостные возгласы узнавания – взрослые дяденьки вспоминали детство, военные сборы за городом и школьные спектакли.

Потом мы спустились в столовую, где когда-то светлые сосновые панели на стенах давно уже потемнели от времени, где по стенам были развешаны доски почета – они покрывали все стены, словно какие-то странные ползучие растения, – где длинные столы напомнили мне о школьных обедах, когда мы пулялись кусками пищи с кончиков ножей и кидались солонками, как ковбои в вестернах кидаются бутылками со спиртным. Из кухни доносились характерные ароматы «общественного питания». Потом раздался лязг сотни ножей и вилок, которые свалили на металлический поддон.

Я сидел между Пенни и Симмонсом. Полковник Баркер за главным столом еще раз официально всех поприветствовал, после чего рявкнул: «Bon appétit!»[101] – так зычно, словно мы стояли на парадном плацу. Симмонс, кстати, выглядел вполне достойно; даже его лопоухие уши как будто прижались поближе к черепу. Как выяснилось, он знал много чего интересного о тайнах лондонского метро: о закрытых, давно