Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

Но она дышала нормально и лежала вполне удобно. Я машинально поправил ее одеяльце и спустился вниз; спать расхотелось совсем. В гостиной я вытряхнул пепельницу и пододвинул диван к стене, небрежно подтолкнув его босой ногой (и усмехнувшись про себя: спасибо колесикам в ножках). Потом прошел в коридор, взглянул на решетчатый почтовый ящик на двери («Комната 101», так я всегда называл его про себя) и пошел на кухню. Босым ногам было тепло на пробковой плитке – даже теплее, чем на ковре. Я взгромоздился на барный табурет – с высокими ножками и низкой спинкой – и, легонько покачиваясь на двух ножках, по-хозяйски огляделся.

Оранжевый свет уличного фонаря, сочившийся сквозь молодые ели в передней части сада, мягко освещал прихожую, кухню и спальню Эми. Ей нравился этот спокойный ночной свет; и она засыпает гораздо лучше, когда шторы раздвинуты. Если она просыпается ночью и в комнате нет этого оранжевого свечения (фонарь автоматически выключается в два часа ночи), она капризничает и плачет.

В одной пижаме я сидел на барном табурете и раскачивался на двух ножках, держась за металлический край раковины. Мне очень нравилось, что я могу вот так вот качаться на стуле и не терять равновесия. И мне нравилось смотреть на чистую и сухую металлическую поверхность кухонной раковины. Я чуть сместился в сторону и перекрутился на одной ножке, крепко держась за край раковины одной рукой; потом отвел вторую руку назад и взялся за раковину уже обеими руками. Теперь я сидел спиной к окну и лицом ко всей кухне. Стол с чистой посудой, уже расставленной к завтраку; ряд чашек на крючках над разделочной стойкой; сочные луковицы тускло поблескивают в корзине, подвешенной на стене. Все аккуратно, все чисто, все на своих местах. И все пронизано странной жизнью. Ложка у моей глубокой тарелки дает все основания предполагать, что на завтрак будет грейпфрут, уже нарезанный, посыпанный сахаром и убранный до утра в холодильник. Сахар на срезах уже пропитался соком и превратился в мягкую корочку. Вещи содержат в себе отсутствующих людей. Плакат на стене с изображением замка Комбо (где вырос Шатобриан) – напоминание об отпуске четырехлетней давности. Дюжина стаканов на полке подразумевает десяток друзей, которые бывают у нас в гостях. Бутылочка с соской на навесном шкафчике дожидается второго ребенка. На полу рядом с буфетом – пластмассовый чемоданчик с яркой наклейкой с изображением льва, которую мы купили, потому что она очень понравилась Эми.

Я опять развернулся на табурете и уставился в окно, ощущая какое-то странное успокоение. В оранжевом свете уличного фонаря полоски на моей пижаме казались коричневыми. Я не смог вспомнить, какого они цвета на самом деле: у меня несколько полосатых пижам, все – с одинаковыми по ширине полосками разного цвета, и все эти цвета казались коричневым в оранжевом свете фонаря. Пару минут я размышлял над этим явлением, но так ничего и не надумал. Я где-то читал, что электрический свет, если источник расположен достаточно близко от наблюдателя, затмевает даже свет полной луны; но луна все равно продолжает светить; и все это вместе символизирует… ну, что-то оно обязательно символизирует. Но я не стал об этом задумываться; бесполезное это занятие – придавать вещам смысл и значение, которых в них нет.

Я еще пару минут посмотрел на фонарь за окном, светивший сквозь завесу еловых веток. Время близилось к двум ночи. Фонарь погас, но у меня перед глазами осталось яркое сине-зеленое пятно в форме ромба. Я продолжал смотреть: пятно постепенно бледнело и вот исчезло совсем.

БОНУС

Престон-роуд – Норидж-парк

Сцена, удаленная из главы 3 третьей части[105]

На днях я разговорился с одним из таких школьников. Я возвращался домой раньше обычного, в вагоне было почти пусто, и, к моему удивлению, напротив меня сидел с учебником французского на коленях аккуратный, прилежный мальчик в форме той же школы, где учился я сам. Было ему, наверное, лет четырнадцать, и чем-то – или мне померещилось? – он смахивал на меня в том же возрасте: каштановые волосы, вздернутый нос, угревая сыпь. Не берусь утверждать, будто меня посетило какое-то глубинное метафизическое ощущение параллельных вселенных; скажу без затей: мне стало любопытно.

Но как, черт возьми, обратиться к двойнику, который моложе тебя более чем вдвое? Я чувствовал, насколько его мир далек от меня в сравнении с миром моей дочери. Может, спросить насчет книжки? Нормально ли сразу сказать, что я учился в той же школе? Или лучше поинтересоваться: неужели занятия боксом по-прежнему обязательны до четырнадцати лет? Все это казалось мне льстивым, но ведь разговоры с подростками неизбежно скатываются к такой ноте; нет, лучше с этого не начинать.

Поезд, отъехав от «Престон-роуд», набрал скорость и притих. Я кашлянул.

– А ведь эта линия когда-то тянулась до «Верни-Джанкшн», можешь себе представить?

Мальчуган поднял глаза, огляделся, не нашел никого другого, с кем я мог бы говорить, и уставился на меня. Я как-то беспомощно кивнул на лиловую схему ветки, висевшую у меня над головой.

– Ты знал, что эта линия, «Метрополитен», когда-то тянулась до «Верни-Джанкшн»?

Он вновь уставился на меня, стрельнул глазами на схему, а потом, разглядев ее повнимательнее, лишний раз убедился в том, что давно знал: такая станция на этой линии не значилась.

– Вы – того, что ли?

– Прошу прощения?

Я не верил своим ушам. Не иначе как он подумал, что я не в себе и потому выдумываю несуществующие станции. С виду обычный, вежливый мальчик.

– Гомосек?

Боже милостивый, он не шутил!

– Естественно, нет. Я счастлив в браке, у меня маленький ребенок. Просто…

– Ну да, все вы такие, разве нет?

– В смысле?..

– Счастливы в браке. Думаете, это вас излечит, да? Успокоит, отвлечет от журналов для культуристов. Вот только эта старая белиберда не работает, верно? Опять на мальчиков заглядываетесь, ага? – Выдержав паузу, он презрительно добавил: – Учитель.

– Послушай…

– Да вы не подумайте, я без предрассудков, мне по барабану, чем вы там занимаетесь. То есть, если я вас отшил, это совсем не потому, что меня моральные принципы сдерживают. Просто дело вкуса, верно? Один другому не указчик: мне – арбуз, тебе – свиной хрящик.

Господи, это уже переходило все границы. Мелкий херо… (ну ладно, может, и нет). Прежде всего, он заблуждался; что еще хуже – он был абсолютно хладнокровен и неплохо подкован. Я поймал себя на запоздалой мысли: готов поспорить, у него уже был секс. Сколько их нынче развелось – самоуверенных задротов. Боже, он меня достал. Ну, то есть мне всего тридцатник, я в самом соку… я, а не он. Это мне положено быть опытным, но не косным. Это мне положено быть гибким и вместе с тем принципиальным.

Теперь он пялился в