Останемся друзьями - Хейзел Хейс

Улыбнувшись, мама покачала головой и поставила чашку чая на мою прикроватную тумбочку – предварительно положив подставку, – затем отдернула шторы, объявив, какой сегодня прекрасный день, и перечислила все предстоящие дела. После чего вышла из комнаты, нарочно оставив дверь широко распахнутой.

Ни одна из нас не упомянула о важности дня – моего последнего полноценного дня в Ирландии, – и ни одна не удостоила и взглядом два стоящих прямо за дверью огромных чемодана, вестников моего неминуемого отъезда. Когда она протиснулась мимо них, я вспомнила день, когда ушел мой отец: у дверей стояли башенки коробок, и мама точно так же протиснулась мимо них после того, как уложила меня в постель.

Утром папы уже не было в доме, как и коробок, а также телевизора, тостера и обширной коллекции пластинок, которая занимала огромный сервант в гостиной. На стенах появились бледные прямоугольники – там, где некогда висели картины, – а в саду маслянистое пятно отмечало место, где прежде стояла его машина. Половина дома пропала. Еще неделями мы тянулись за вещами, которых уже не было на месте: утюг, будильник, аптечка скорой помощи. Кто вообще забирает с собой аптечку скорой помощи?

Не знаю, чего именно я ожидала с его уходом. Возможно, множество прочитанных на ночь сказок убедили меня в том, что кошмар заканчивается с ис– чезновением чудовища. Однако все оказалось иначе. В отсутствие отца определенный страх сменился неопределенным спокойствием и дом окутало тихое, медленно подкрадывающееся опасение. Мы осторожно брели по нашей новообретенной свободе, не решаясь полностью принять то, что мы в безопасности, и угроза действительно ушла с концами. Такое бывает, когда теряешь из виду паука.

Начинается прилив, волны облизывают песок прямо перед машиной. Я завожу двигатель, немного подаю назад и вновь выключаю двигатель, выигрывая себе больше времени.

На край горизонта опустились сумерки – словно чернила погрузились на дно стакана, и в обоих направлениях в бесконечность уходит линия насыщенного фиолетового цвета. Все любители пикников и собачники разошлись, а на песке собралась стая чаек, шумно выискивающих объедки. Их горлопанство на удивление расслабляет, поэтому я продолжаю сидеть и слушать. Однако вода неумолимо приближается, и в конце концов мне остается лишь еще несколько раз глубоко вдохнуть драгоценный морской воздух, поднять окна и медленно выехать обратно на дорогу.

Телефон оживает, когда я достигаю насыпи. Звонит сестра Уна. Едва я отвечаю, ее голос разносится из динамиков по всей машине.

– Ну что, – говорит она, – собралась?

– Думаю, да, – отвечаю я, поворачивая направо на дорогу, ведущую к дому.

– Ты за рулем? – Вероятно, до нее доносится тиканье поворотника.

– Я была на пляже.

– Ох, черт. – Уна сочувственно растягивает слова. – Все в порядке?

– Да, – только и получается выдавить мне. В уголках глаз собираются слезы.

– Ты будешь по нему скучать…

– Буду.

Короткое молчание. Мы одновременно вдыхаем и выдыхаем.

– Как мама? – спрашивает сестра, и я сухо смеюсь. – Прости. Глупый вопрос, – признает она.

– Мы не обсуждаем переезд напрямую, естественно. Она просто сбрасывает на меня гигантские эмоциональные бомбы и ждет, что я с ними справлюсь.

– Мама? В самом деле? На нее не похоже, – иронизирует Уна.

– Я с ума сойду! – выпаливаю я. – Она то и дело задумчиво устремляет взгляд вдаль, как некий лирический герой. Все у нее «последнее то» да «последнее это». Можно подумать, я при смерти! Когда я сегодня выходила из дома, она, печально поникнув, смотрела, как я надеваю пальто. «Последняя поездка на пляж, прежде чем она уедет навсегда». Вот тебе крест, Уна: обо мне в третьем лице!.. За мной словно следует некий драматический рассказчик, и он задался целью напоминать обо всей той хрени, о которой я пытаюсь не думать. Как будто это она навсегда покидает родину!

Хохот Уны на другом конце провода рассеивает мой гнев, остается лишь горькое веселье. Так мы с сестрой переживаем трудности: превращаем их в комедию. Ведь если получится рассмеяться, тогда, возможно, удастся не заплакать.

Уна – первый ребенок и на тринадцать лет старше меня. Она уже выросла и жила отдельно, когда ушел папа, но потом мама совсем расклеилась, и сестра на некоторое время вернулась домой, чтобы присматривать за мной и Доналом.

Не помню подробностей срыва; помню только, что мама целую вечность лежала в постели с задернутыми шторами. Она перестала ходить на работу – с позиции ребенка, самый явный показатель неполадок в семье. Мама – глава компании по дизайну интерьеров, которую сама и основала – ее четвертый ребенок, говорили мы. Многие годы я наблюдала за тем, как она с трудом встает с постели и плетется на работу несмотря на простуду, грипп, разбитое сердце и даже гистерэктомию. Но тогда ей не хватило сил, поэтому ее сестре пришлось взять дело на себя, чтобы удержать его на плаву.

Насколько я могла судить, мама также перестала есть. К ней в комнату приносили подносы с едой, а несколько часов спустя нетронутыми забирали. Однажды вечером я увидела через щель в двери, как она раздевается, и пришла в ужас от ее вида. Помню острые выступы тазовых косточек и перекаты ребер под кожей. Уна поймала меня за подглядыванием и спешно закрыла дверь. Позже она сказала мне, что мама болеет, но скоро поправится.

Сестра не солгала: несколько месяцев спустя, подпитываемая страхом и непоколебимой решимостью, мама удивительным образом сама себя воскресила. На дрожащих ногах, как новорожденный олененок, она вновь вышла в мир, приступила к работе, завела новых друзей и вернулась к материнским обязанностям. А также занялась теннисом и полностью сменила гардероб. В доме часто раздавалось слово «процветать».

По сей день мне не вполне понятно, как ей это удалось. Если спросить ее сейчас, она скажет «пришлось».

Уна жила с нами еще два года, играя роль то ли сестры, то ли суррогатной матери. Она спала в моей комнате, и каждую ночь мы болтали о прошедшем дне, пока она снимала макияж и готовилась ко сну. Иногда мы вместе засыпали – она обнимала меня со спины, как свое дитя, – а утром вставала и уходила на работу еще до того, как у меня звенел будильник.

Днем я первой приходила домой из школы, за мной следовал Донал, который работал в местной библиотеке. Каждый будний день в пять часов мы вместе смотрели «Звездный путь» и по очереди готовили чай во время рекламных пауз. После многих лет практики мы с точностью определяли время каждого похода на кухню. По вечерам Донал помогал мне с домашним заданием. Я была дико дотошной в этом плане