Останемся друзьями - Хейзел Хейс

– отчаянно жаждая быть правой и заслужить похвалу, – и любила все школьные предметы, кроме алгебры, которую в детстве ненавидела, поскольку не видела бытового применения таким явлениям, как, например, дифференциалы. Я не знала и знать не желала, чему равен x, и меня возмущали требования его найти. Учителей раздражала моя потребность знать все на свете «почему». В математике нет «почему», говорили мне: понятия просто существуют.

Вот биология смысл имела. Все объяснялось либо эволюцией, либо внешними факторами. Даже органы, которые нам больше не нужны, даже такие плохие явления, как смерть, болезни и психические расстройства, – везде вы найдете практическое, обоснованное «почему», если достаточно глубоко копнуть.

Английский был любимым предметом Донала; и быстро стал моим тоже. Рассказы, пьесы и стихи позволяли сбежать из собственной головы и на время поселиться в чужой. Некоторые из изучаемых писателей были мрачными и депрессивными – например, бедняжка Сильвия Плат, в которую я, разумеется, мгновенно влюбилась, – но, по крайней мере, то была их депрессия, а не моя: я в любой момент могла закрыть книгу и оставить все плохое там, между страницами.

Раз в месяц учитель английского давал задание написать сочинение-рассуждение по случайной фразе или теме. Я с радостью хваталась за возможность создать что-то свое, удалялась в свою комнату и яростно строчила часами напролет, останавливаясь только для того, чтобы стряхнуть затекшее запястье. Донал заметил мои наклонности и записал меня на курсы художественного письма в библиотеке, а потом каждую среду задерживался после смены, чтобы проводить меня домой, и приносил новую книгу.

Субботние вечера отводились для нас с мамой: когда остальные шли на дискотеку или в пабы, мы ходили в супермаркет и покупали готовую пиццу, затем возвращались домой и смотрели семейные передачи, после чего выключали телик и немного болтали. Меня укладывали в кровать к полуночи, но я не засыпала, пока брат с сестрой не возвращались домой, целые и невредимые, о чем говорили знакомое позвякивание ключа в замке и суета на кухне в поисках остатков пиццы. Когда дом со всеми своими обитателями вновь погружался в тишину, я наконец проваливалась в сон. По сей день мне сложно засыпать, если я жду чьего-то возвращения: словно в глубине души не верю, что все, кто уходят, рано или поздно возвращаются.

По воскресеньям наше семейство набивалось в жестяную банку на колесах – машину Донала, – и он отвозил нас в салон проката видеокассет. Мы никогда не сходились во вкусах, поэтому неизбежно приезжали домой с разношерстным набором фильмов – от «Красотки» до «Терминатора» и «Окна во двор»[23].

Привычки и рутина стали своеобразным спасательным жилетом, который можно надеть, когда жизнь кажется зыбкой, – какой она кажется часто. Пусть отец и был ужасным человеком, я приспособилась к его присутствию. В маленьком растущем мозгу создались новые нейронные связи, подобно строительным лесам защищавшие мое сознание, вот только леса так и не исчезли: не успели, поскольку на месте специфического отцовского хаоса – громкого и жестокого – возникло нечто более тихое и коварное: мать, которая хотела как лучше и которая пыталась дать мне все возможное, только не углядела, что всего возможного было слишком много. Грани между родителем и ребенком размыло, и вкупе со всей материнской любовью, заботой и самопожертвованием я получила ее скорбь, отчаяние, страх – и ложную уверенность в том, что именно мне полагается все это исправить.

Таким вот образом с лучшими годами детства, проведенными в режиме выживания, изначально временная мера для преодоления трудностей стала моим способом справляться с повседневной жизнью: постоянно быть настороже, подавлять чувства и всегда, всегда строить планы. По сей день у меня в голове работает поврежденная система безопасности, которая бьет тревогу и включает режим «бей или беги» при малейшем намеке на угрозу. Я словно живу в одной комнате с тигром, но каким-то образом терплю его присутствие до тех пор, пока все остальное под контролем.

Уна понимает. Она знает, почему в моем шкафу все разложено по цветам, а на кухне всегда идеальная чистота. Знает, почему мои книги расставлены в алфавитном порядке, почему мне нужно прояснить маршрут перед выездом, почему я паникую, когда домашние не приходят домой вовремя, и почему, если падает одна кость домино, то рушится все строение. Привычки и рутина. Они приструняют тигра.

Уна болтает со мной всю дорогу домой, рассказывая о работе, семье и предстоящем отпуске в Греции. Она занимает время, составляет мне компанию.

Я сворачиваю на свою родную улицу и проезжаю мимо поля, где провела огромную часть детства, гоняя мяч или сидя с друзьями в кругу и болтая о всякой чепухе. Мы пережили подростковый возраст, кое-как справились с половым созреванием – стайка несуразной, атакованной гормонами детворы, без единого представления о том, что нас ждет. На этом самом поле случился мой первый поцелуй – с мальчиком по имени Алан Мерфи: неумелые языки и громкие клацанья зубов. Я содрогаюсь при одном воспоминании.

– Как поживают Мерфи с нашей улицы? – спрашиваю почти про себя.

– Понятия не имею, – отмахивается Уна. – Вроде кого-то там за что-то посадили.

Когда я уже на подъездной дорожке, Уна начинает перечислять вещи, которые мне могут понадобиться, – зубная щетка, фен, теплое пальто – и спрашивает, упаковала ли я их.

– Я уезжаю из страны, Уна. Я упаковала все.

– Ну да, – говорит она, словно до нее только сейчас дошло. – Черт!

Несколько минут я сижу, уставившись на дом. Мне слышно, как на другом конце провода думает Уна.

– Послушай, – произносит она наконец, – будь помягче с мамой, ладно? Знаю, она ненормальная, но… – Уна замолкает.

– Но что?

– Ты – ее малышка. Ты – все, что у нее осталось.

– Черт возьми, Уна! – восклицаю я, посмеиваясь в попытке обратить все в шутку.

На этот раз Уна не смеется.

– Я серьезно. Она сделала все, что в ее силах.

Я смотрю вперед, на дом, на входную дверь, которую мама прошлой весной покрасила в синий цвет – не совсем тот оттенок, на который рассчитывала, – и кашпо с желтыми цветами, повешенные, чтобы «оживить вид». Шторы в комнатах наполовину задернуты, а на крыльце горит свет. Она всегда оставляет его включенным до моего возвращения.

– Знаю, – говорю я.

Я вхожу в дом и бросаю пальто на перила. В воздухе царит насыщенный аромат готовящегося рагу, и на моем лице расплывается улыбка. Я направляюсь прямиком в кухню, где на плите стоит огромный сотейник с бурлящей коричневой жидкостью. Кусочки моркови, сельдерея и картофеля бодро пляшут на поверхности. Рядом с плитой на столешнице