Останемся друзьями - Хейзел Хейс

открывает глаза, и я уже собираюсь объяснить, в чем дело, как она, не говоря ни слова, откидывает одеяло и сонно отодвигается, освобождая мне место. Я забираюсь в кровать и сразу засыпаю, а утром она спрашивает, хорошо ли мне спалось, и я отвечаю утвердительно.

Мы пьем чай с гренками в постели, пока она разгадывает кроссворд; затем молча собираемся, иногда заглядывая друг к другу в комнату, чтобы одолжить помаду или лак для волос. Мама помогает мне спустить чемоданы с лестницы и дотащить до машины, потом демонстрирует активность в палисаднике, в то время как я неспешно прощаюсь с домом.

Пока что это самая сложная часть, которая грозит пошатнуть мое самообладание, поэтому я говорю себе, что это не «прощай», а просто «до скорой встречи», и сажусь в машину.

За последние несколько месяцев я часто летала в Лондон. Обычно мама останавливалась перед главным входом, я брала свои вещи с заднего сиденья и отчаливала. Все происходило очень быстро и бесцеремонно, она словно высаживала меня у подруги на ночевку.

Сегодня все иначе.

Мама заезжает на парковку, и этого крошечного отклонения от привычного достаточно, чтобы поднять градус напряжения в салоне. Едва мы останавливаемся, я вытаскиваю из багажника чемоданы, мы берем каждая по одному и катим к аэропорту.

Мы почти не разговариваем, разве что изредка мама бросает:

– Зимой там намного холоднее.

– Я взяла кучу свитеров, – отвечаю я.

Она кивает.

– Не нужно перевести евро в фунты?

– Пока буду расплачиваться безналом.

Она вновь кивает.

– А таксисты принимают карты?

– Да. Всё под контролем.

Мимо нас проходит взмыленное семейство, состоящее из пяти человек, все с ушами Микки Мауса на голове. Мама косится на меня, и я смеюсь.

– Поездка в Диснейленд – что может быть хуже? – говорит она. – Какие у них там розетки?

– Такие же, как у нас.

– Вот и славно.

Я почти слышу, как крутятся шестеренки у нее в голове, когда она пытается предвидеть и разрешить все возможные проблемы до их возникновения – в конце концов, так делают все матери и тревожные люди. Но не успевает она придумать что-то еще, как мы входим в здание и наступает время прощания.

Мимо нас торопливо проносятся люди с тележками, полными багажа; к стойке регистрации, возбужденно щебеча, семенит стайка девушек в одинаковых синих толстовках, словно из одной спортивной команды. А в нескольких шагах от нас женщина отчаянно пытается собрать коляску, пока ее муж успокаивает кричащего младенца. Мы с мамой сконфуженно оглядываемся, не зная, что делать дальше.

– Ладно, – говорю я, – лучше поскорее сдать багаж.

– Пойти с тобой? – предлагает мама, и внезапно мне снова девять, и я собираюсь на свой первый (и последний) урок балета. Мы стоим у ворот большого кирпичного здания. У нее в руке ключи от машины, а на лице озабоченное выражение.

– Нет, нет, – говорю я, – сама справлюсь.

– Точно?

– Ага.

– Я могу тут подождать на всякий случай.

– Правда не надо. Езжай домой.

Мой голос срывается на последнем слове, и меня почти накрывает. Она наверняка это чувствует. Вероятно, сдерживает собственный поток слез.

– Ладно, – говорит мама.

– Ладно.

– Ты как, держишься?

– Ага. Просто…

Я замолкаю, и она кивает.

– Ты приедешь в гости раньше, чем успеешь оглянуться.

– Именно.

– Напиши, когда приземлишься, хорошо?

– Конечно.

Затем мы обнимаемся, стараясь вести себя так, будто это прощание такое же, как и все остальные. Держим себя в руках ради друг друга, что вообще-то нелепо, поскольку ясно, что обе сейчас расклеимся в одиночестве.

– Я буду по тебе скучать, – говорит она, делая шаг к выходу.

– Я тоже буду по тебе скучать, – улыбаюсь я. – Созвонимся через пару часов.

Я ухожу, катя оба чемодана за собой и время от времени оборачиваясь, чтобы улыбнуться маме, которая улыбается мне в ответ и машет рукой. «Все в порядке, – говорят наши улыбки, – ничего особенного не происходит». В конце концов я сворачиваю за угол и теряю ее из виду.

Очередь у стойки регистрации выглядит бесконечно длинной. Передо мной несколько драматических персонажей: например, американец, который, похоже, упаковал в чемоданы все содержимое своего дома, или всклокоченная итальянка, чей паспорт был просрочен еще в прошлом году. Все вокруг кажется мне далеким и нереальным, словно я на съемочной площадке, а люди вокруг – лишь статисты.

Наконец я подхожу к стойке. Блондинка в зеленой униформе и с помадой цвета фуксии просит поставить багаж на весы; затем качает головой и снисходительно улыбается.

– У вас слишком большой груз, – сообщает она.

– Груз проблем? И не говорите!

Она не смеется. Даже не моргает. Возможно, ей часто доводилось слышать эту шутку.

– Лимит на провоз багажа составляет двадцать килограммов, – говорит она.

– Знаю. Но я заплатила за сорок.

– Угу, – тянет дама, бросая взгляд на экран. – Вижу.

– Так сколько они весят?

– Ну, один – пятнадцать килограммов, а другой – двадцать пять.

Даже моих посредственных математических способностей достаточно, чтобы посчитать: в сумме получается сорок килограммов. Но как сказать ей это так, чтобы не показаться стервозной?

– Итого получается сорок килограммов, – говорю я. Оказывается, иначе никак не скажешь.

– Верно. К сожалению, одна единица багажа не должна превышать двадцати килограммов.

– Вы серьезно?

Она кивает.

– Но в самолете будет один и тот же вес.

– Такова наша политика: одна единица багажа не должна превышать двадцати килограммов.

– Ага, вы уже сказали.

В ответ она лишь пялится на меня совершенно пустым взглядом.

– Значит, если я переложу пять кило вещей из этого чемодана в этот, – говорю я, указывая на соответствующие объекты, – вы их примете?

– Да! – восклицает она, словно гордится тем, как я сумела додуматься до верного решения.

Мне хочется на нее накричать. Не сказать что-то конкретное, а просто во все горло заорать. Однако я лишь стаскиваю свои чемоданы с весов и отхожу, оглядываясь в поисках укромного местечка, где можно раскрыть багаж, никому не мешая.

Аэропорт кишит людьми, и я прохожу почти весь обратный путь до входа к тому времени, как удается найти свободный клочок пространства. Я заворачиваю за угол, где потеряла маму из виду: она по-прежнему там, сидит на скамейке у окна.

– Чемоданы слишком тяжелые, – сообщаю я, и она спокойно кивает, словно еще не попрощалась со мной навсегда. На ее лице застыла слабая безмятежная улыбка.

– Но, если переложить кое-какие вещи из одного в другой, – объясняю я, – они их примут.

– Глупость какая!

Я киваю.

– Деваться некуда, – говорит она, вставая и закатывая рукава. Вскоре мы уже стоим бок о бок на коленях на холодном блестящем полу с открытыми перед нами чемоданами.