Останемся друзьями - Хейзел Хейс

Из сотейника поднимается пар, а сверху поблескивает серебристая ручка половника. Внезапно в памяти всплывают слова некогда наполовину заученного стиха Шеймуса Хини, где он сравнивает любовь с жестяным черпаком, оставленным в кастрюле. Кажется, стих назывался «Солнечный свет». Он всегда напоминал мне о бабушке, стоящей в припорошенном мукой фартуке у окна или сидящей у камина, «широко расставив колени, с побелевшими ногтями и голенями в пятнах». А теперь оно также вызывает мысли о маме.

Я обожала этот стих – обожала его звучание: то, как сочные, теплые слова скользят по языку, подобно сиропу. Помню, как стояла у доски в душном классе, одетая в унылую серую форму, и декламировала этот стих из сборника, крепко зажатого в руках. «Было солнечное отсутствие», – начинался он, но никогда прежде я не понимала первой строки. Интересно, думала я, чего не хватает в сцене, которая словно переполнена светом и любовью?

Сейчас я наконец понимаю: отсутствует сама сцена. Она уже наступила, прошла и превратилась в воспоминание. Она существует вне времени, как будто происходит в настоящем, но уже является частью прошлого, и именно осознание будущего отсутствия делает любовь поэта к описываемой женщине, которая печет ему пирожки теплым летним днем, такой изумительно горько-сладкой.

– Вот ты где, – произносит мама, появляясь в дверном проеме позади меня. – Как пляж?

– Хорошо.

Мне хочется так много всего сказать.

Например, что мне будет его не хватать. Не хватать чаек и песка. Будет не хватать чипсов «Тайто» и чая «Лайонс», рыбы с картошкой фри у «Макарис» и багетов с куриным филе из супермаркета «Спар». Мне будет не хватать каналов RTÉ[24] и 2FM[25] и местного произношения. Не хватать душевной болтовни незнакомцев. Не хватать DART[26] – метро в Лондоне такое чертовски пунктуальное, что даже жутко. Мне будет не хватать мест, которые для меня что-то значат, например театра «Гейэти» и главного почтового отделения. И выходных перед началом выпускного сертика[27] в мае, когда погода хорошая. Мне будет не хватать того, что не надо никому объяснять, что вообще такое выпускной сертик, поскольку все и так знают. Да и наши местные выражения, если уж на то пошло. Я не хочу называть полки стеллажами, или объяснять, что такое грелка[28], или говорить человеку «придержи вожжи» и получать в ответ недоуменный взгляд. Я буду скучать по чудным кулпа-фокл[29] и уличным музыкантам на Графтон-стрит, и поздним посиделкам в компаниях, где кто-то внезапно достает боуран[30]. Мне будет не хватать друзей, моей машины и ощущения, что ты дома. И мне будет не хватать тебя, мама, правда-правда.

Однако ничего из этого я маме не говорю. Слова замирают во рту и проскальзывают обратно в горло, и не успеваю я подобрать их вновь, как она уже наливает рагу в две глубокие тарелки и велит мне нарезать хлеб.

– Не нужно было утруждаться, – говорю я, намазывая масло на кусок хлеба.

– Еще как нужно было! – оскорбленно отвечает мама. – Разве я могу отправить свою малышку в эмиграцию, не накормив последний раз маминым рагу, а?

– Чисто технически это бабушкино рагу, – говорю я, и она издает легкий смешок. Я обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе. – Но все равно спасибо.

– Может, возьмешь немного с собой? – спрашивает она.

– Вряд ли меня пропустят с ним в самолет, мама.

– Ну тогда придется тебе научиться готовить его самой.

Ужин проходит как обычно. Мы едим за столом и болтаем о всякой всячине. Мама рассказывает, что на следующей неделе ей предстоит посетить трое похорон, двое из которых намечены на один день, и она не может между ними выбрать: одного из усопших она знала дольше, зато на похоронах другого, скорее всего, будет «кутеж». Я советую пойти на веселые.

Затем меня посвящают в жизнь людей, которых я едва знаю, например соседки Энн, чей муж-козел только что ее бросил, и бедняжки Пэт Руни, которая «уже на ладан дышит».

– Придется идти еще на одни похороны, – вздыхает мама. – Прости господи.

– Богу все равно, – выдаю я свой стандартный ответ на всякие ее упоминания Всевышнего: вместо того чтобы спорить о его существовании, я решила просто ей напоминать, что если Бог и существует, у него, вероятно, есть дела поважнее.

После ужина мы удаляемся в гостиную и включаем «Очень позднее шоу с Джеймсом Корденом». Я растягиваюсь на диване, а мама утопает в любимом розовом кресле. В начале передачи поют старую песню группы «Thin Lizzy», и мама не впервые упоминает, что когда-то знала солиста Фила Лайнотта. Затем она наливает нам обеим еще вина, а на экране тем временем группа священников и политиков спорят об абортах.

– Ну и вздор, – говорит мама. – Что кучка гребаных мужиков в этом понимают? – Она немного молчит и добавляет: – Ничего!

К последнему интервью она начинает похрапывать, и мне приходится взять у нее из рук бокал и осторожно встряхнуть за плечи.

– Ну-ну. – Я ставлю бокал на стол, предвари– тельно подсунув под него подставку. – Пора в кровать.

– Что я пропустила? – спрашивает мама, приоткрывая глаза.

– Ничего. Какая-то писательница пиарила свою новую книженцию.

– Вот уж точно, – вздыхает она, и я помогаю ей встать с кресла.

Пока мы поднимаемся по лестнице, она бормочет что-то неразборчивое.

– А? – переспрашиваю я.

– Говорю, однажды там будешь ты.

– Где?

– На той передаче!

– Ага.

Я списываю ее слова на сонную, пьяную бессмыслицу и смеюсь.

– А вот и будешь, – настаивает мама, останавливаясь на верхней ступени лестницы, – будешь пиарить свою новую книженцию.

Затем она мне подмигивает, прямо как когда-то подмигивала бабуля, и от улыбки в уголках ее глаз появляются морщинки. Я улыбаюсь в ответ, но внезапно выражение ее лица меняется. Она глядит куда-то поверх моего плеча. Я поворачиваюсь, и взгляд падает на два чемодана прямо у двери моей спальни.

– Ну, спокойной ночи, – говорит мама.

– Спокойной ночи, – отвечаю.

– Увидимся утром.

– Ага.

Она меня обнимает и стремительно удаляется в свою комнату.

Я ложусь в кровать, выключаю свет и смотрю в потолок. На нем сияют флюоресцентные звездочки: я приклеила их, когда мне было двенадцать, и мама уже давно предлагает их закрасить, а я говорю, что мне лень. На самом деле мне нравятся маленькие созданные мной созвездия, и я боюсь, что после моего переезда она от них избавится.

Выходные выдались суматошные. В субботу мои друзья по университету – те, о которых я рассказала Нив, – повезли меня в Брей[31], и мы сидели на цементной стене у воды, кричали и