Останемся друзьями - Хейзел Хейс

– Может, это? – предлагает мама, поднимая фен.

– Ага, он тяжелый, – даю добро я. И чуть позже спрашиваю: – Почему ты еще не уехала?

– Решила подождать, пока ты не улетишь. Вдруг передумаешь.

Сердце сжимает невидимый кулак. Хочется схватить маму, прижать к груди и никогда не отпускать.

– Прости, – говорю я нежно, – теперь уже поздно возвращаться.

Мама вдруг начинает смеяться – по-настоящему, от души, – а я лишь пялюсь на нее в смятении.

– Ох! – восклицает она, все еще посмеиваясь. – Нет, я ждала не для того, чтобы забрать тебя домой: я ждала, чтобы посадить на самолет.

– Что?

Она кладет мягкую ладонь мне на щеку и с пониманием заглядывает в глаза.

– Я же тебя знаю, милая. Ты трусишка, прямо как я.

Внутри все расслабляется. Глаза застилает пелена слез.

– О, – выдыхаю я, – так ты хочешь, чтобы я уехала?

– Конечно же нет! Будь моя воля, я бы тебя никогда никуда не отпустила. Но тебе нужно ехать.

Она продолжает перекладывать вещи, словно удовлетворенная тем, что мы договорились; позже, не глядя на меня, непринужденно добавляет:

– Тут слишком тесно для тебя.

Мама перекладывает последнюю кучку одежды и, закончив, садится на пятки, кладет руки на колени и объявляет:

– Ну вот, теперь должны принять.

Мы закрываем чемоданы, я встаю и помогаю ей подняться на ноги.

– Спасибо. – Это слово не передает и толики того, что мне хочется донести. Я могла бы сказать столько всего, столько всего спросить. Быть может, когда-нибудь… но сейчас не время.

– Не за что, – говорит она.

Мы снова обнимаемся и стоим так несколько минут, прижимаясь к друг другу; одной рукой мама держит мой затылок, а другой гладит спину.

– Все будет хорошо, – шепчет она мне на ухо, – все непременно будет хорошо.

Не знаю точно, кого мама пытается в этом убедить, но она повторяет эти заверения вновь и вновь.

Когда мы наконец отстраняемся, наши лица и плечи мокрые от слез.

– Я позвоню, когда приземлюсь, – говорю.

– Хорошо.

– Я люблю тебя, мама.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает она. – Пока, милая.

– Пока.

Развернувшись, я ухожу. И не оглядываюсь. Нельзя.

В самолете я читаю сборник рассказов Энн Энрайт. Донал его мне подарил в воскресенье после ужина – мне все еще непривычно брать от него книги, которые не нужно потом возвращать в библиотеку. Я окунаюсь в первые страницы, и меня мгновенно успокаивает знакомая структура.

Думаю, мне нравятся рассказы, потому что они четкие и целостные. Автор устанавливает статус-кво, создает конфликт, затем его разрешает. В жизни никогда ничего по-настоящему не разрешается. Ваша история никогда не заканчивается. Да разве это возможно, когда все наши истории сплетены воедино в некоем гигантском гобелене повестей, которые составляют нашу жизнь и жизни всех вокруг?

Возьмем, к примеру, ту историю о моей маме и ее поездке на пляж. Та история не закончилась, когда она вернулась домой. Не закончилась и годы спустя, когда она решила поделиться ею со мной – решение, которое мне никогда до конца не понять, – поскольку та история сейчас меня пропитывает. Она с меня капает.

А эта история не заканчивается, когда я сажусь в самолет или когда она возвращается в пустой дом, стоит на пороге, оглядывая тихие комнаты, и удивляется, куда делось время. К худу ли, к добру ли, но я дочь своей матери, и ее история – моя тоже. Я ее несу, я ее храню – с любовью, если получится, – и я вплетаю ее в свою собственную.

Осознание: часть I

Одним свежим утром в разгар сентября мы с Тео просыпаемся на холодном, грязном полу палатки. Прошедшие три дня мы веселились на музыкальном фестивале в Сассексе, а накануне целый день пили, плясали и горланили наши любимые песни. Сегодня оба страдаем от особенно жуткого похмелья, однако нам нужно сесть на ранний поезд в Лондон, чтобы я успела на дневной рейс в Дублин.

Мне совсем не хочется улетать: после переезда Тео из Дублина мы с ним не виделись два месяца, и я уже подготавливаю себя к тому, как сильно буду по нему скучать, а следующая встреча еще неизвестно когда произойдет. Я все бы отдала, лишь бы сейчас вернуться домой с Тео, в нашу очаровательную лондонскую квартирку. Однако с этим придется повременить до тех пор, пока я не найду здесь работу.

Мы тихо собираемся, чтобы не разбудить спящих вокруг, затем медленно продвигаемся к выходу. На свежем воздухе раннего утра дыхание превращается в пар, когда мы пересекаем поле, поблескивающее от росы, и сырость проникает сквозь мои грязные ботинки.

В поезде мы находим свои места и отключаемся, еще не отъехав от станции. Через час мы просыпаемся, вялые и раздраженные, мечтая о горячем чае, поэтому Тео отправляется на поиски тележки с едой. Однако сперва достает из рюкзака одеяло и укрывает меня, затем нежно целует в лоб.

Я клюю носом и пробуждаюсь полностью, только когда Тео возвращается с одним стаканчиком чая. Я хмурюсь в замешательстве.

– Небольшая загвоздка, – говорит он, садясь. – Нашелся всего один стаканчик.

– Всего один стаканчик, – повторяю я оторопело.

– Ага.

– На весь поезд?

– Ага. Похоже, у них закончились стаканчики.

– Логично, – говорю я со вздохом, затем закрываю глаза и вновь укутываюсь в одеяло. – Приятного чаепития.

– Погоди! – Тео недоверчиво смеется. – Можем выпить его вместе.

Вообще-то не можем, поскольку он пьет чай без сахара, а я кладу в свой целую постыдную гору – так много, что сама мысль о чае без сахара вызывает у меня отвращение. Сахар является яблоком раздора между нами с самой первой встречи.

– Там нет сахара, – замечаю я.

– Во-первых, – назидательно произносит Тео, – нам нужно разобраться с твоим пристрастием к сахару. – Я закатываю глаза. Не хочу вновь об этом спорить. – А во-вторых, – добавляет он, – я все предусмотрел.

Тео достает из кармана четыре пакетика сахара, допивает свою половину чая, затем высыпает все четыре пакетика во вторую половину и протягивает мне стаканчик, неодобрительно качая головой.

– Приятного, – говорит он, а затем откидывается на спинку кресла.

Именно тогда я понимаю, что Тео меня любит.

Вы банан?

– Почему вы ко мне пришли? – спрашивает она.

– У вас много свободного времени? – отвечаю вопросом на вопрос.

Она вежливо улыбается.

– Столько, сколько потребуется, – говорит она, затем бросает взгляд на часы и добавляет: – Сегодня у нас есть час.

Ее зовут Надя, ей пятьдесят два, она выросла в Нью-Дели и занимается психотерапией здесь, в Дублине, более