Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

– Понимает ли несмышлёныш, что с ним стряслось? Наверняка ведь понимает, как всякое живое существо. Может, ужас положения и вышиб память, зажал тот канал, опередив инстинкт самосохранения. Чувства остались, но, возможно, не фиксировались. Ведь рассудок и память – не одно и то же. А может, причина в душе. Может, она обмерла. Скукожилась от ужаса, высохла, как горошина без почвы и воды. Не пело во мне ничего, не насвистывало. Или мамка забрала мою душу вместе с той клеёнчатой биркой, которой метят новорождённых. Сознание, похоже, работало, раз переходил из класса в класс, а душа… Странно, конечно. Вроде малец не олигофрен, иначе списали бы. Во вспомогательную школу, в дурдом наконец… Нет. Что-то теплилось, видать, жило тут, – он слегка хлопнул по груди. – Или существовало.

Переводя дух, он подлил себе и Даше чаю, жадно отпил, не заметив, что чай остыл.

– В десять лет я заболел. Так говорила тётя Маня, единственная близкая душа, она у нас кастеляншей была. Сначала будто грипп, потом сыпь пошла, потом неметь всё стало. Врача нет. Детдом наш за тридевять земель. К тому же межсезонье – весна, распутица. Какой тут врач, какая тут «скорая»!.. Лежал в изоляторе. Никого ко мне не пускали. Только тётя Маня… Принесёт обед в судках, а я не ем. Мне уже не до еды, не до чего… Беспамятство. Сплю – не сплю. Или не сплю, как сплю. Но как всё же очнусь – она, тётя Маня. Ей было лет под семьдесят. Сынка её убили в пятьдесят третьем, когда из тюрем выпустили бандитов. Он ещё мальцом, подростком был, «чуть старше тебя», говорила она. Доживала одна. Родни у неё не было. Вот меня чем-то заприметила. И я тянулся к ней…

Родюшин откинул с лица волосы, зачесал их назад обеими пятернями и тяжело, облегчая грудь, вздохнул.

– И вот однажды – помню ясно, отчётливо, как сейчас. Лежу, не могу пошевелиться. Слышу – тихая музыка, будто свирелька, и в ней горошинка. А сам я будто дудочка, в которую ветер не ветер, но будто кто дышит. И горошинка та будто трепещет. И звук такой раздаётся – ласковый, протяжный, тонкий, точно ниточка, тоньше, кажется, младенческого волоса… А издалека доносится тихий голос: «Царица Небесная Матушка, Заступница Преблагая, моли Господа о чаде малом. Вызволи из беды…»

Давнее воспоминание обдало Родюшина тёплой, щемящей грустью. Глаза его отуманились, и он прикрыл их ладонью. Затянувшуюся тишину нарушила Даша.

– А что болезнь-то? – прошептала она. Глаза её уже пролились, как тот переполненный омуток по весне, и сейчас блистали.

Родюшин отёр с лица хмарь и тихо улыбнулся.

– А веришь – чудо, – он, сам того не заметив, перешёл на «ты». – Сколько я ещё лежал – не знаю. Но однажды поднялся. Солнышко. Река в берега уже вошла. Всё цветёт, ликует. Я встал и запел. Откуда только что и взялось. «Цену сам платил не малую, не торгуйся, не скупись, подставляй-ка губки алые, ближе к молодцу садись». Это в десять-то лет!

Родюшин до того погрузился в прошлое, что, кажется, напрочь забыл о своих намерениях. Надо же как повернулось! Он собирался разузнать побольше о Луканиной, а его унесло вон куда. Но неожиданно Даша сама повернула в эту сторону, отозвавшись на его рассказ.

– Лариса на втором курсе забеременела. Особа она романтическая, увлекающаяся. Тут первая любовь. Ну и случилось. Избранник оказался увы и ах. Слинял, не оставив следов, точнее наследив. Лариска ревит. Мы с Иришкой трясёмся над ней, боясь, как бы чего не сотворила с собой. Что делать? А время идёт, второй месяц. Лариска хочет сделать аборт. Мы в панике. Как верные подруги кинулись к матери, выложили что и как. У Серафимы Андреевны – криз, увезли на «скорой». Через день-два она сбежала из больницы и – к Лариске. А у той назавтра операция. И вот тут мать, Серафима Андреевна, выложила последний довод.

Лицо Даши горело. Оно вспыхнуло раньше, когда она слушала Родюшина, но сейчас её лихорадило, словно она вновь и уже за всех них – и Ларису, и Серафиму Андреевну, и Иришку, и за себя – переживала ту давнюю историю.

– Убедила Серафима Андреевна. Лариса выносила ребёнка и благополучно родила. Девочка у неё на загляденье. И ведь с учёбой не отстала. Окончила универ вместе с нами. Диплом, кстати, писала по Чехову. И вы знаете, Денис…

Даша, похоже, собиралась развивать чеховскую тему. Родюшин остановил её.

– А что за довод-то выложила Серафима Андреевна?

Даша замялась.

– Тайна не своя, – вздохнула она. – Наверное, грешно, – покусала губы, вскинула взгляд, прищурилась, – но так и быть… Только ни-ни…

Родюшин закрыл рот ладонью.

– Когда Лариске исполнился год, мать вновь понесла. А время трудное начиналось… Вот они с отцом и решили… Решает-то, конечно, мать, – задумчиво добавила Даша. – Вина её и грех прежде всего. Да. А ровно через год после аборта родился другой ребёнок.

– Тот? – на сей раз Радюшин покрутил возле виска.

– Да, – кивнула Даша. – К сожалению. Вот это и остановило Лариску. А ну как и у неё так. Откажется от ангелочка, а потом бесёнок проклюнется. Там ведь, это сказала Лариса, у матери мальчик завязался. Первый-то.

Они помолчали, потупив взгляды, а потом, как по команде, снова вскинули.

– И было это двадцать пять лет назад. – Даша выразительно посмотрела на Родюшина.

В этот момент они подумали об одном. Но по-разному. Она напрямую связывала его историю с тем, что рассказала сама. А он не то чтобы усомнился в этом, но словно растворил озарение во времени и пространстве.

Родюшину припомнились листья, что кружили в речной заводи. Возможно, их намело с ближнего бульвара, а возможно, принесло с верховий, и они были явлены ему на какое-то погляденье, а потом их волею течения понесло дальше. И уток он вспомнил, что не улетают, а чего-то ждут – милости или сигнала. А те, что улетели, – вернутся. Одни на старые гнездовья, в которых сберёгся-сохранился прошлогодний пух, а иные новые совьют, где им приглянется и куда их определит Вышняя воля.

12

После первого пара Родюшин решил наведаться к массажисту. Боль в спине опять обострилась, и надо было как-то одолевать эту напасть, которая особенно донимала по осени.

Массажная находилась в другом крыле бани. Так пояснила старуха-пространщица, добавив, что это рядом с вип-сауной, при этом чужое новоманерное слово произнесла как «выпь». Найти искомое не составило труда. В том конце было всего две двери. Одна – железная