Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

и дело замедлялась. Тригоринские нотки сменялись «отсебятиной», слова «роли» – импровизацией. Так это казалось. Он будто на ходу сочинял, а то опять возвращался к некоему внутреннему монологу, видимо, давно и не раз произнесённому. Но одно явилось тут и сейчас вне всякого сомнения. Это когда он обыграл бутылочное стекло, придав чеховскому штриху новое звучание.

Родюшин слушал Портнова не перебивая. Только иногда жестом или взглядом просил что-нибудь уточнить. И Портнов как опытный актёр, чувствующий партнёра, охотно отзывался на эти негласные реплики.

Что же открылось Родюшину в этом «тригоринском рассказе»? То, что у Серафимы Андреевны есть дочь и внучка, он уже знал. И о её непутёвом сыне был наслышан. Но так или иначе как женщина Луканина состоялась. А вот реализовалась ли она как актриса? Вот что, по мнению Портнова, должно было заинтересовать писателя Тригорина. К этому он и клонил, похоже, отказавшись на время от убеждений сторонника Домостроя и приняв сторону писателя Тригорина.

– Могло ли её удовлетворить кино, те коротенькие сериальцы, в которых она в последние годы засветилась? Едва ли. Роли на одно лицо, вернее два – волевой особы, этакой Вассы Железновой современного разлива, или матери обширного семейства, в котором отличное борется с превосходным, как в рекламе один порошок с другим. Нет и ещё раз нет.

Тут Портнов сделал паузу, как полагается по театральному канону, прежде чем изречь что-то значительное. И это во всех смыслах ему удалось.

– Её главной сценой стала церковь, – изрёк он.

– Так… – озадаченно протянул Родюшин. Он даже подался вперёд, словно побуждая: а вот с этого места, господин Тригорин, пожалуйста, поподробнее. Но услышав дальнейшее, даже растерялся и был не рад, что и напросился.

– В той церкви, в том приходе служили наособицу. Там образовался свой клир – свой союз. Собирались почтенные люди – коммерсанты, ВИПы, элита интеллигенции, то есть самые посвящённые лица. И у неё, Серафимы Андреевны, там было своё место, причём одно из самых ближних, самых почётных, у самых-самых риз. И это место, эта её роль казалась выше всех тех, которые мог ей предложить театр, не говоря уж о кино.

Родюшина покоробило это сравнение. Он даже повёл протестующе рукой, словно норовя остановить собеседника, но жеста не закончил, заинтересованный открывшимся. Только в очередной раз укорил себя, что иногда перестаёт понимать, где кончается доверительный разговор и начинается сплетня.

Меж тем Портнов, не оставляя «тригоринского» тона, продолжал:

– В этом приходе служили не по-старинке, а по-новому, то есть не на старославянском, как уже тысячу лет, а на современном обиходном языке. Тут всё было понятно и легко входило в сознание. Душа Серафимы, правда, поначалу слегка противилась: а правильно ли это? Но когда в храме стали появляться именитые особы, сомнения истаяли. Европейского уровня филолог-славист с русской родословной. Поэтесса, стихи которой похожи на молитвы и которую принимал сам Папа Римский, внимая её декламации. Народный артист, кумир истинных поклонников театра, который замечательно читает Пушкина и сам пишет оригинальную прозу… Соприкасаться с такими людьми даже взглядами, а тем более разделять их взгляды, соприкасаться одеждами, причащаться из одной чаши – это было сродни избранничеству, возведению в некую степень, посвящению в избранные.

Портнов повёл подбородком, видимо, демонстрируя, как выглядит превосходство.

– Они даже нашли определение для своего избранничества. Стали называть себя братчиками. Один вспорх чирикающего суффикса, и ты – уже выше скворечника. Как вам это!

При этих словах, явно выйдя из роли, Портнов усмехнулся, но улыбка получилась кривой, и он стёр её тыльной стороной ладони.

– Братчики эти, в том числе, стало быть, и Серафима Андреевна, до того отделили себя от прочих, что не пускали «посторонних» на Божественную литургию.

Тут Родюшин не выдержал:

– Не может быть. Если это православный храм – не может быть. Церковь для всех открыта.

– Не верите? – усмехнулся Портнов. – Понимаю. А что скажет Тригорин? Читатели, скажет Борис Алексеевич, могут не поверить такому повороту сюжета, но воистину нет предела человеческой гордыне! Она отражается в душе грешника, как в бутылочном стекле на плотине отражается мрак ночи.

Тут Портнов вскинул руки:

– О как сказанул! – Он был искренен в этот миг. – Ай да Тригорин! Ай да сукин сын! – Тут же сам себя поправил: – Почему Тригорин? Ай да я! Он бы ни в жизнь такого не придумал. – И тут же полушутя-полусерьёзно себя осадил: – Во! Тоже гордыня. Теперь уже моя. Это же как зараза.

Они помолчали. Портнов допил коньяк, пристально посмотрел на Родюшина и прищурился.

– Не верите?! А загляните на епархиальный сайт. Там сейчас такая буря! Вы думаете, отчего Луканина тогда в истерику впала и кинулась со сцены, – он уловил вспорх бровей Родюшина, – да-да, из-за этого… Можете не сомневаться. Попа тамошнего уличили в ереси и отстранили, или как там у них? – отрешили от храма… – И через плечо кинул бармену: – Костя, у тебя бук на ходу? Открой, будь любезен, сайт епархии.

– Ересь в двадцать первом веке?! – не столько собеседнику, сколько себе сказал Родюшин. – Я понимаю в четырнадцатом, в шестнадцатом… Но теперь?

Ноутбук перекочевал на их столик. Портнов, чтобы не мешать, отправился курить, а Родюшин принялся читать.

То, что говорилось на сайте о «зароостровцах», как сказал Портнов, подразумевая нечто больше, чем просто географию прихода, поразило Родюшина. Лукавство, прямой обман, шельмование неугодных – вот что, оказывается, творят эти «избранные». Хуже того, они втягивают в распрю с епархией ребятишек, с помощью их устраивая шоу: дети на сцене разыгрывают акт инквизиции, бросая в костёр «неправильные» старые буквы, не ведая, что буквы эти освящены именами святых равноапостольных братьев Кирилла и Мефодия.

А вот что изрекает глава этого «зароостровского» прихода: души грешников после кончины распадутся на молекулы. Ни больше ни меньше – на молекулы. Не в геене огненной будут гореть, как предупреждает Христос, а безболезненно исчезнут. Стало быть, коли ты грешник, даже большой, – греши и дальше. Чего тебе в таком разе остерегаться Божьего суда!

Ему вторит уже упомянутый актёр. Больше того, этот актёр по сути дела выражает сомнение в Божественной сущности Христа: «Когда приводят к Нему грешницу Марию-Магдалину, Он сидит и чертит на песке, Он же в это время думает, Он не знает ответа».

Кого ты играл, господин артист, когда ещё не был народным? Остапа Бендера. «Великий комбинатор», вспарывая ножом обивки стульев, действительно, не знает, в котором из них бриллианты. Но почему ты уподобляешь его Христу? Иисус Христос – сын Божий, Единосущный Отцу, Творцу неба и земли, видимым же всем и невидимым. Это из Символа веры, который для