Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

же и сейчас выглядел этаким богемистым фатом: чёрный добротный берет, синий плащ-реглан, чёрные брюки, а довершал ансамбль красно-чёрный клетчатый шарф, завязанный модным артистическим узлом. Чем не столичная штучка! Родюшин, облачённый в серую двубортную куртку с капюшоном, в серую сванскую шапочку и потёртые джинсы, почувствовал себе не иначе как провинциальным родственником. Впрочем, длилось это недолго – он никогда не придавал большого значения внешней стороне, тем более одежде.

– Почему режиссёрские? – переспросил Родюшин, мотнув головой.

– А тоже ведь театр, – ответил с усмешкой Портнов, его сухощавое лицо оживлял лёгкий румянец. – Распределяют роли – решают, кому быть Серой Шейкой. – И без перехода заключил: – Воистину весь мир театр.

– Не любите?

– Иногда ненавижу.

– Отчего же? Разве он не облагораживает, не будит чувства?

– Вопрос – какие? Наталья Кирилловна, вторая жена Алексея Михайловича, любителя зрелищ, глядела лицедейские забавы, сидя за ширмой. На ту самую пору в утробе её пёкся-изготовлялся отпрыск Петруша, потом возведённый на престол под номером один. Насмотрелся будущий император, лихоимец всероссийский, как кувыркаются скоморохи да паяцы, а потом так же с ног на голову поставил державу. А ненастоящие слёзы да клюквенную кровь заменил натуральными.

Родюшин посмотрел на Портнова с пристальным интересом – недооценил. Однако поддерживать исторический пассаж не стал, зная, куда это может завести. Вместо этого спросил, почему же он не уходит. На это Портнов поджал губы:

– Куда? Мне пятьдесят пять, как говорит доктор Дорн. Поздно.

– А раньше?

– А раньше бабы мешали. Жёны.

– И много было?

– Третью прогнал.

Родюшин перевёл взгляд на уток. В поисках неведомо чего они пересекли кольцо палой листвы, что бесконечно кружилась под бетонной стеной, и вдруг часть листьев вырвалась из замкнутого круга и, подхваченная течением, устремилась прочь. Что-то мелькнуло в сознании Родюшина, но тут же пропало. Мелкая философия на глубоких местах, усмехнулся про себя. Но Портнов его неожиданную мимику принял на свой счёт.

– Думаете, женоненавистник? – Родюшин уловил запах спиртного. – Отнюдь, сказал граф и густо покраснел. – Избитая шутка ему самому не глянулась, он прикусил верхнюю губу, отчего нос заострился ещё больше, и резко перевёл разговор на другое.

– Я видел, Денис Геннадьевич, как вы восприняли мою реплику насчёт этой девочки. Нет, девочка-то ничего, толк будет…

Родюшин почти не удивился, что об Оле Горниковой Портнов сказал теми же словами, какие ему были приписаны. Стало быть, он, Родюшин, успокаивая Олю третьего дня, совсем не слукавил.

– Я не о том, – продолжал Портнов. – Знаете, Денис Геннадьевич, будь я и впрямь Тригориным, то есть писателем, я написал бы историю беды. А беда эта – женщина. Современная женщина, у которой никаких корней, никаких заповедей и заветов. Еву Господь создал из адамова ребра. Евины дочери закончились на исходе двадцатого века и теперь рождаются из иной природы. Своё ребро им подкинул дьявол, подозреваю, даже не одно. Вот в пьесе-то треплевской он и царит, уже завершив зачистку человечества с помощью своего агента – женщины. Или точнее сказать – «пятой колонны» дьявола.

Тут налетел порыв ветра, студёного да хлёсткого, всё всклокочилось, вспучилось, утки захлопали крыльями, снялись с прикормленного места, через минуту пошёл дождь, а следом стало кидать горсти мокрого снега.

– Похоже, мать-природа не соглашается с вашими выводами, – хмыкнул Родюшин, уворачиваясь от ветра и накидывая капюшон куртки.

– Пойдёмте под крышу, – показал Портнов на ближний дебаркадер. – Тут барчик есть, мой сосед служит. – Он ухватил Родюшина под локоть. – Пойдёмте. – И видать, уже давно проторённым путём потащил Родюшина к широкому трапу.

Бар – он располагался, видимо, на уровне нижней палубы – был небольшой, вполне приличный и почти пустой. За одним столиком сидела юная пара. Остальные места были свободны. Выбирай – не хочу. Они устроились возле окна, за которым мглился в ненастье речной простор.

– По коньячку? – осведомился Портнов, развязывая шарф и расстегивая плащ.

– Я – пас, – отозвался Родюшин. – Разве что кофе.

– Костя, – направляясь к стойке, сказал Портнов. – Соточку моего и «ямайку» для гостя.

Костя, здоровенный, широкоплечий малый, стоявший за стойкой, жонглировал, протирая, фужерами да рюмашками. Во работка! Ему бы на бульдозере или на подъёмном кране мантулить, или на бетонной эстакаде, а он с мелкой посудой возится. Родюшин не то чтобы осудил парня, нет, но, глядя на него, тихо вздохнул. В чём-то прав Портнов, когда бурчит о всеобщем театре. Всё смешалось на нынешней житейской сцене, временами напоминая затянувшийся фарс. Вот по таким заметам и сознаёшь несуразицу нынешней жизни.

Портнов доставил на подносике свой заказ, не пытаясь даже в шутку изобразить официанта. Чувствовалось, что он был настроен на разговор, на продолжение начатого разговора, ему хотелось высказаться, и рюмку коньяка и чашечку кофе он снял совершенно машинально.

– Вы правильно сделали, что передали роль Луканиной. Сусанна давно перегорела, Стромилова-то. И памяти от былого не осталось. Вернее, одна память и осталась. А у Симы всё ещё живо, всё ещё на нерве. Аркадина – это Луканина. Правильная рокировка. Хотя, – тут Портнов пригубил коньячку, – сейчас и Сима далеко не в лучшей форме. Проблемы. И не только житейские. Эва, как она с репетиции сиганула!

Родюшин вопрошающе поджал губы. Да, бегство Луканиной со сцены посреди какой-то фразы, всхлипы, переходящие в истерику, его озадачили, что и говорить. Бежать следом было бы глупо, выяснять причины он тогда не стал, перешёл к другому действию, но озабоченность, конечно, осталась. Вот её и приметил Портнов.

– А хотите, Денис Геннадьевич, – предложил он, – я на правах Тригорина, писателя Тригорина разовью одну историю, или сказать скромнее, опять же по Чехову – сюжет для небольшого рассказа?

– Сделайте милость, Игорь Дмитриевич, – прищурился Родюшин. Портнов оказался не так прост, каким показался вначале, и ему было любопытно услышать и мнение актёра, и одновременно понаблюдать за ним, вдруг что-то пригодится для его роли.

Портнов отхлебнул коньячка, сделал жест рукой, будто быстро-быстро пишет, но заговорил не в такт скорописи, а медленно и раздумчиво.

– Серафима Андреевна возвращалась из театра, полная смятения и тайного, даже, кажется, от себя, ликования. Свершилось то, чего она давно жаждала, хотя, видит Бог, и не прилагала серьёзных усилий. Она получила главную роль, сместив с трона свою основную соперницу. Это негласное состязание длилось долгие годы. Другая актриса с характером и задатками лидера, возможно, не выдержала бы ожидания и стала бы всячески отстаивать свои права. А она – нет. Не довольствуясь вторыми ролями, она всё же преодолела искушение затеять свару, интриги, вступить в тайную и явную борьбу.

Портнов говорил охотно и увлечённо, куда-то делась всегдашняя сипловатость, но речь его то