Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Это был крепко сбитый средних лет мужчина, облачённый в дорогой серый костюм и благоухавший тонким menовским парфюмом, аромат которого тихой сапой заполнял пространство. Он сидел прямо, не поворачивая головы, и лишь поводил глазами, точно кот на часах-ходиках – тик-так, туда-сюда. Вот только глаза у этого кота были рысьи. Да и жесты – тоже. На приветствие Родюшина он даже не кивнул, а лишь прикрыл глаза, словно экономил какую-то драгоценную внутреннюю энергию, необходимую для будущего прыжка.

Родюшин сделал несколько шагов и остановился посередине кабинета. В жизни он не выстраивал мизансцен – всё получалось само собой. Так и здесь. Незнакомца практичнее держать в поле зрения. А «господина импресарио» лучше не докучать своим ростом, поскольку тот, бедолага, и так уже не в себе.

– Леон Маркович, – мягко, но убедительно сказал Родюшин. – Найдено сценическое решение. Мы обсудили его с художником-постановщиком. Для воплощения задуманного требуется парусина. И довольно много. Ширина три метра, длина пятнадцать метров.

– С Ломанцевым обсуждали? – машинально переспросил директор и почти по-бабьи запричитал: – Это ж с ума сойти сколько материала! – Захлопал себя по бокам, точнее по карманам. – Это ж «Варяг» можно оснастить!

– «Крузенштерн», – поправил его Родюшин. – Вы хотели сказать «Крузенштерн».

Директор тоскливо закивал.

– Нет, поменее будет, – спокойно продолжил Родюшин. – Четверть фок-мачты – не более.

– Четверть, – повторил плаксиво директор. – А расходы? – При этом глянул на того самого лощёного мэна, словно ища у него сочувствия, но тот даже глазом не повёл, внимательно рассматривая свои холёные ногти. – Бьёшься, бьёшься, как рыба об лёд, а всё коту на смех!

В другой раз Родюшин наверняка отозвался бы на очередной шедевр красноречия «господина импресарио», – это надо же какой талант пропадает! – но тут даже и мысленно не хмыкнул. Почему? Да потому, что перед ним стояла ещё одна задача, и тут важно было не переиграть, не перегнуть, не ошибиться ни в тональности, ни в жесте.

Родюшин сделал шаг назад, одновременно повернувшись вполоборота. Тем самым он показал, что всё изложил, что более ничего добавлять не собирается, что директору – кровь из носу, как он сказал о премьере – придётся добыть необходимую парусину. Но в последний момент перед поворотом замер, вернулся в прежнее положение и так это между прочим добавил, что тут появлялся какой-то человек – в штатском, но по виду службист – и всё осведомлялся насчёт театрального общежития.

Пятна на лице «господина импресарио», слегка угасшие, как уголья под рыхлым пеплом, вспыхнули с новой силой.

– Вот! – Он почему-то метнул взгляд в сторону холёного мэна. – Я говорил!

Тот осёк его встречным взглядом. Директор умолк, засучил ножками, видимо, ища обувку, закивал Родюшину, мол, хорошо-хорошо, – будет тебе и дудка, будет и свисток – и выходя из-за стола, но не приближаясь, стал всем своим видом – жестами и мимикой выпроваживать режиссёра.

То, что разыграл Родюшин, в карточной игре называется блеф. Никакого ревизорствующего службиста он не видел. Таковые, похоже, перевелись на Руси. И ежели по служебной надобе и поручению где и появляются, то результат их деятельности обыкновенно равен нулю, ибо рука руку моет. Подлинные ревнители закона, видимо, остались в истории да в отечественной драматургии. Вот Родюшин как режиссёр и разыграл начальную сцену классической пьесы, в одном лице представив и Бобчинского, и Добчинского. А что? Старое ружьё стреляет. Причём бьёт без промаха. И в этом он вскоре убедился.

Дня через два после репетиции к нему подошла Оля Горникова. Улыбается. Директор подписал заявление на общежитие, и она в случае задержки теперь может заночевать в городе. Как было не порадоваться за девочку?! Одной проблемой стало меньше. А тут оказалось, что и в семье стало спокойнее. Поговорила с папкой по душам, так тот даже расплакался, поклялся завязать и больше не пить.

Оля вся прямо-таки светилась. Как? А как и впрямь Нина Заречная в начале пьесы.

8

С городом Родюшин не знакомился. Не видел надобности. Старинный, имевший несколько веков истории, за последние полвека он напрочь утратил былое своеобразие, если сличать со старыми фотографиями или сравнивать с другими городами – его ровесниками. Сначала по нему прошлась хрущёвская волна, потом – не менее ураганная брежневская, а на исходе века обрушилось архитектурное цунами новобуржуазной застройки, и от былого своеобразия остались жалкие островки, не сметённые железобетонной стихией, да и то по закрайкам. А центральные улицы и проспекты превратились в нагромождение геометрических скал и утёсов, где обосновались торговые лавки, напоминавшие птичьи базары, такой там стоял «галдёж» вывесок, дешёвого шмотья и музона.

Потому, если выпадала пауза, Родюшин отправлялся к реке. Берег хоть и пучился от торгашеской пены – шашлычных и пивных балаганов, дебаркадеров с кофейнями и ресторациями, – первозданного величия и простора река, по счастью, не утратила. Он гулял по бетонной набережной, на открытых местах спускался к урезу воды, наблюдая за накатами волн, а то опять поднимался наверх, дыша во всю грудь волглым воздухом, пропитанным духом недалёкого моря.

Остановившись возле бетонного мола – причального ковша, Родюшин опёрся о чугунный парапет, отлитый в виде растительного орнамента, и склонился к воде. Волнение здесь было меньше. Однако палая листва, кружившаяся возле бетонной стенки, никак не могла оторваться от нее, вырваться из какого-то заколдованного круга, точнее квадрата, словно здесь, в ковше, на неё совсем не действовали ни течение, ни свежий осенний ветер, ни само притяжение земли. Неотрывно наблюдая за этим неведомо кем управляемо-неуправляемым хаосом, Родюшин меж тем думал о своём. А ведь здесь, в речной заводи, при всех видимых и невидимых завихрениях, пожалуй, больше порядка, чем в его жизни, в судьбе, и тем более в его режиссёрских попытках сделать человеческий хаос управляемым, добиться слаженности артистов, создать творческий ансамбль, привести к стройности замысел драматурга.

Неожиданно в ковше-закуте появился утиный выводок. Странно было видеть пернатых в начале октября. Сезонные птицы, похоже, уже отлетели, а эти как будто и не помышляют. Кормёжка, понятно, тут пока есть, да и подбрасывают им – те, кто приходят сюда, крошат хлеб, сушку. Но зима-то не за горами. А о том не думают ни птицы, ни люди, подкармливающие их.

– Ага, – раздалось за спиной, – а у них, видать, тоже режиссёрские заботы.

Родюшин обернулся, оторвавшись от парапета, хотя по голосу – слегка надсадному, сипловатому – уже понял, кто это. Однако увидев, несколько удивился. Если бы не голос да, скажем, в толпе, может, и не узнал бы, пройдя мимо. В театре Портнов казался проще, провинциальнее – нашёл Родюшин верное определение. Здесь