Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

миг, вскинув ресницы. Она отозвалась, взяла в руки листы и стала читать. Сначала медленно, размеренно, по-школьному, тщательно выговаривая каждое слово, и чуть отстранённо, как читают, скажем, сводку погоды: «Люди, львы, орлы и куропатки…» Но лексика, образы и картины постепенно увлекли её, голос стал обретать окраску, в нём появились взлёты и снижения, как прилив и отлив, которыми ворожит-колдует та самая луна. И жесты появились, и мимика, и рука плавно следовала за фразой, точно чайка над гладью озера. И трепетали пальцы, которые так очаровали с первого раза, но теперь жили иначе, словно перебирали утраченные солнечные струны, словно взывали и молили, дабы Господь смилостивился, вернулся и вновь обогрел своей любовью несчастную землю.

Родюшин не ошибся – профессиональное чутьё его не подвело. Но сейчас он сознавал, что оценивает происходящее не только как знающий толк в искусстве режиссёр. Перед ним сидела молодая женщина. Ещё недавно настороженная, отчуждённая, она, неожиданно даже для самой себя, на глазах преобразилась, по воле слова открывая ему потаённую суть, не мировую – абстрактную, а собственную свою душу. В этих словах таилась какая-то загадка. И не столько смысл, сколько сочетание этих гласных и согласных, зарождавшихся сейчас и здесь в её трепетном горле, создавали осязаемую энергию и – не то вопреки смыслу пьесы, не то благодаря ему – источали тепло. Родюшину явственно представилась сцена чаепития. Солнце в чайной чашечке, её рука и словно сами по себе живущие пальцы. Вот они, указательный и средний, тянутся к продолговатой тартинке или тарталетке, как они там называются, проникают внутрь мягкой обёртки, осторожно раздвигают перламутровые лепестки и отворяют…

Его обдало жаром. В этот момент Даша закончила чтение и слегка подняла голову. Её губы ещё трепетали. Так бабочка-пестрянка, поводя крыльцами, ищет, куда бы ещё направить свой полёт. А взгляд замер, кажется, не в силах преодолеть невидимую преграду.

Такое бывает. Внезапное наваждение охватывает тебя и, помимо воли, погружает в долгое оцепенение, которое не хочется прерывать, а хочется длить и длить, не считаясь ни со временем, ни с обстоятельствами. Даша глядела перед собой поверх листов, не поднимая головы. А Родюшин во все глаза глядел на Дашу, любуясь её чертами. Эта смуглая кожа, под которой тихо остывает румянец, ресницы, прикрывающие глаза, эта правильная линия носа, чётко очерченные и такие трепетные губы…

Пауза затягивалась. Нарушать её Родюшину не хотелось. Но пришлось. Ведь слово-то было за ним.

– Спасибо, Даша! – сказал он. – Хорошо. Читали вы замечательно.

Она наконец подняла взгляд. В нём ещё, похоже, мерцали отсветы той, возможно, грядущей трагедии, что разворачивалась в пьесе, но было ещё что-то! Прислушивается к себе? Оценивает его слова? Сомневается?

– Правда-правда, – добавил Родюшин. Как убедить её? А что, если обернуть шуткой? – И почему это современные барышни не сидят на скамеечках в парках и на бульварах и не читают вслух классические романы?! Ведь все женихи слетались бы, как воробьи, на погляденье. Вы посоветуйте это своей подружке, Дюймовочке.

– Ире? – откликнулась Даша. – Неужели она звонила? – Она смахнула с головы шапочку и встряхнула волосами.

– Да, пару раз. Слегка кокетничала.

– Ой, Иринка. – Даша снова тряхнула головой, распушив кудряшки, и становясь сама собой. – Вы не подумайте… Она хорошая. Правда… Она всё отдаст, когда надо. Она ведь в лавку эту оружейную пошла, спасая родственника. Вытянула, несмотря на конкуренцию. Годами себе гроши начисляла, чтобы с чужими долгами расплатиться.

Складочка на её переносице была искренняя. Ни капли кокетства, всё естественное и непосредственное. Редкая органика, как в таких случаях говорят в артистических кругах.

– Даша, – как можно убедительнее сказал Родюшин, – у вас актёрский дар. Поверьте. Природный. Предлагаю вам роль Нины Заречной.

Он смотрел на неё выжидающе. Что она скажет? А на её лице ничего не изменилось. Не было ни радости, ни удивления, ни растерянности. Ничего. Только тихая, грустная улыбка.

– Что в таких случаях надо говорить? Спасибо за доверие? Спасибо, Денис Геннадьевич!

– Просто Денис…

– Спасибо, Денис, но…

– А может, это ваша судьба, Даша?! – он сделал ударение на последних словах.

– Судьба, – усмехнулась она. – А что такое судьба? Вот мы, например, трое подружек, должны были после университета идти примерно по одному пути. А в действительности? Иру что определило в её оружейную лавку, судьба или случай? Я бы ни за что не взялась за это дело. И Лариса – тоже. А Ира тянет… На моём месте они тоже не могли бы оказаться, я ведь параллельно ещё инъяз окончила. Но в принципе преподавать могли, нас ведь на педагогов и учили. Зато на месте Ларки не могли оказаться ни я, ни Ира.

– Почему?

– Потому что у нас другие мамы.

– А у Ларисы чем особенная?

– Тем, что она заслуженная артистка и почти звезда сериалов.

– Луканина? Мать Лары – Серафима Андреевна? Вот как! А я и не знал!

– А вы ещё многого не знаете, уважаемый режиссёр, – в голосе Даши появилась ирония.

– Так просветите, – он хотел взять её за руку, но она убрала. – Вы с Ирой не замужем. А у Ларисы семья, правильно?

– Ребёнок есть, дочка. Но она не замужем.

– А кого же я на днях видал у неё? Развалился в кресле и курил?

– А. – Даша как-то сразу погасла. – Это братец её. – В голосе послышались брезгливые нотки, и после этого она сразу засобиралась.

6

Репетиции шли уже на сцене, и тут особенно было важно, чтобы все актёры были в сборе, а главное – вовремя. На очередную «слётку» Стромилова опоздала. Не то чтобы намного – на полчаса. Но замечание сделать было необходимо, что Родюшин и сделал. Причём мягко, даже деликатно. Он строго посмотрел на Сусанну Львовну, потом на наручные часы и снова – на неё. Только и всего. А Стромилова? А она взвилась, как фурия. Её реакция, как сказал бы невропатолог, а может, и психиатр, была явно неадекватной. Если, разумеется, она, эта реакция, была заранее не срепетирована и не срежиссирована – этакий театр в театре, чудеса в решете или в табакерке – потому что вылилась в полновесный монолог:

– Мы тут – не в столицах. Ни в белокаменных, ни в закованных в гранит. Тут бонн, гувернёров нет – последнее явно предназначалось персонально ему и следовало принимать на свой счёт. – Мы в «хрущобах» обитаем. То воды нет, то света, то газа. А из всего общественного транспорта – задрипанный пазик. Вот и крутись. И хоть вовсе не ложись, чтобы на репетицию не опоздать.

– Вы закончили? – уловив паузу, тихо спросил Родюшин и уже громче добавил: –