Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

попроще – не поручик, а скажем, Ванька-взводный, пропахший если не окопной махрой, то уж никак не «Герцеговиной Флор». Но характер, манеры, кураж, безусловно, те – шамраевские. Так увиделось Родюшину по первости. Потом жизнь кое-что уточнила. Луньков оказался вполне душевным и покладистым человеком. В отличие от своего персонажа, который даже барыне, хозяйке имения, не даёт лошадей, Луньков сам предлагал свой «табун каурых» – старую «мазду», когда режиссёру было нужно. Больше того, Луньков понимал толк и в режиссуре, и в актёрской органике, и в подборе актёров. Когда возникла проблема с ролью Сорина – никак не находился таковой среди артистов действующей труппы – Луньков посоветовал обратиться к ветерану сцены Тулинскому. «У Юрия Глебовича худо с ногами, зато всё, что выше – будьте-нате!» – всхохотнул Луньков и при этом постучал ладонью по лбу.

Застав режиссёра на полу, Луньков, похоже, ничуть не удивился:

– Я тоже так иногда отмякаю, – и попытку Родюшина переменить положение упредил: – Ты лежи-лежи… А я тем временем чаёк сгоношу, если чего другого не желаешь, – добавил он по-свойски.

Другого Родюшин не желал. И Луньков не стал более докучать, тем паче что сам уже, похоже, «остограмился».

Зачем он пожаловал – Родюшин догадывался. Ещё на репетиции он перехватил несколько поглядок актёров, в том числе и Лунькова. Речь он непременно заведёт о репетиции и о том, что там случилось. Так и оказалось. Человек открытый, бесхитростный и бесцеремонный, Луньков сразу взял быка за рога. Его крайне удивила сделанная «рокировка», и особенно он был удручён тем, как режиссёр обошёлся со Стромиловой. Родюшин приподнялся и незаметно усмехнулся. Слышала бы Сусанна Львовна, кто за неё хлопочет. Но по мере разговора ирония его прошла, хотя недоумение и осталось. Луньков не просил – объяснял. А из его сбивчивого – с пятого на десятое – рассказа выяснилось нечто и вовсе неожиданное.

Стромилову – фамилия своя, девичья – с будущим мужем свело студенчество, их вузы были по соседству. Очарование юности, фронда, эпатаж, запретные стихи, книги и прочее, и прочее… Потом началась жизнь. Неудобства, неустроенность. Но не столько быт, о который так часто разбивается любовная лодка, сколько несовпадение представлений о месте и назначении друг друга. А шло это от неё, Сусанны Стромиловой. Первая в театре, она и в семье должна быть первой!

– Муж-то Пётр, он художник, уже после, когда давно не жили, в какой-то компании, подвыпивши, открылся. Представляешь, говорит, что она заявила: а почему бы тебе не посвятить всего себя мне, то есть оставь своё и служи моему величеству. Так он передал. Я-то бы такое перевёл в шутку. Дескать, что ты, милочка, я и так тебе служу… А он это как оскорбление воспринял, дескать, твоё – это пшик, вся эта мазня, картинки… Другое дело – моя сцена. Ну какой мужик такое потерпит, ежели он мужик, конечно, и при деле!

Отчего Луньков тут же отошёл от своей ремарки, что лично он всё в шутку бы обратил? Да оттого, что тут он уже играл мужа Стромиловой, не иначе. И жесты, словно кистью, широким мазком – по холсту, и прищур этот, оценивающий тот мазок, и вроде даже берет над правой бровью навис.

Ох уж эти актёры! Ни шагу без спектакля, ни жеста без игры! А сам-то, осёк себя Родюшин, ведь то и дело ловишь себя на том, что играешь. И тут же успокоил себя – главное ведь не заигрываться, не заиграться.

Поднявшись с пола, Родюшин, морщась, свёл лопатки, поворочал правым плечом, придерживая его рукой, потом сел за стол и уставился на Лунькова.

История, которую представил Луньков, была до определённого момента банальной – сколько пар соединяются, сколько расходятся, – если бы не ребёнок, которого занесло в житейский круговорот.

– Малец занятный, подвижный, весёлый. Всё говорило за то, что станет незаурядной личностью, столько в нём непосредственности, любознательности было. Насмотрелся по телеку на Леонида Ильича, понавесил значков до пупка: «У меня тоже вся футболка награждённая!» Или делает зарядку, да вяло всё, едва одной рукой шевелит. Чего так? «Эта рука ещё спросонья». А как вцепился в батькину ногу, когда тот уходил! Такое ведь ребёнку не внушишь, от сердечка шло. «Не уходи, папенька! Не уходи!» Это «не уходи!», Пётр говорил, и удержало. Ведь, хотя они с Симой развелись, Лёвка без отца не остался. Батька всюду таскал его с собой. На пленэр, считай в походы – то пешим, то на моторке. В дома творчества брал. А раз на Тянь-Шань махнули. Во как!

Луньков прицокнул языком и, словно представляя те далёкие хребты, даже запрокинул голову, обнажив тонкую шею и острый кадык.

– Лет через пять у Петра образовалась новая семья, детишки пошли мал мала – две девочки и мальчик. А он всё с Лёвкой возится. В поход, в библиотеку, на родительское собрание – везде Пётр. Симе бы это ценить, да не перечить, не гнуть своё. А она всё как упрямая коза. В новую семью Петра водить Лёву запрещает, с детишками – братиком да сестрицами – знакомить не велит. Отчего, спрашивается? Да ревнует баба. Злится, что у Петра без неё всё в порядке. А сама при этом шашни демонстративно заводит. Представляешь? Петру-то это до лампочки. Но ведь в доме малец подрастает, его сын. Что же ты, курва, делаешь?! То один сосед – летун, то другой – мариман. А тут вдруг кителёк на вешалке в прихожей появился – майора милиции. Здравия желаю, товарищ подполковник!

Ёрничая, порицая, Луньков говорил со знанием дела и, похоже, больше, чем рассказывал Пётр. И обида, которая подчас мелькала в голосе, возникала, видимо, не только за Петра. А уж по глазам – на миг-другой масленым, и по жестам – слегка фатоватым, выходило, как в той сказке – и я там был, мёд-пиво пил…

Впрочем, самое-то главное оказалось дальше.

– Ему, Лёве, было лет четырнадцать, когда Сима запихала его – куда бы ты думал? ни за что не догадаешься! – в эзотерическую школу. Тогда, в начале перестройки, чего только не открывалось на русской земле, кажется, все навозные кучи и помойные ямы зацвели! Плати – и мы тебя научим тому, чем владеют только посвящённые! У кого не закружится голова от такого предложения! Вот и Симу это заворожило, благо самой не надо ломать голову, как и в каком духе воспитывать отпрыска. А уж решив это, не остановилась ни перед чем. Школа платная? Заплатим! Суммы немалые? Ничего, найдём! Пётр даёт ей деньги на сына, чтобы Лёвка