Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

тональность могла вызвать естественный инстинкт – поворот головы, жест рукой, плечом в его сторону. Нет, оттуда с дивана, с персонального облака, этак отстранённо, обращаясь в пустоту: «…когда же начало?» «– Прошу терпения», – Родюшин ловит собственный голос и чувствует в нём иное, чем требуется по тону, напряжение.

Далее следует диалог из «Гамлета», вплетённый Чеховым в действо как театральную распасовку. Гертруда, мать, обращается к сыну: «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела её в таких кровавых, в таких смертельных язвах – нет спасенья!» И даже тут Стромилова не сменила тональности, хотя иной ритм, иная пластика речи должны бы поколебать её манеру, давно обретённую или, может быть, выставленную против него. Не оттого ли и его ответная реплика оказалась более открытой, чем требовалось: «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?»

Чтобы пригасить ненужный накал, Родюшин перешёл на некий посвист, читая ремарку: «За эстрадой играют в рожок». А потом уже представил сцену для своей – Костиной – пьесы.

Пьеса – длинный монолог Заречной. Голос Горниковой, прерывистый и захлёбывающийся, словно она остерегается, что режиссёр снова прервёт её. Довела до конца. Вроде то, да совсем не то. Ведь пьеса эта – монолог об одиночестве и сиротстве. «Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить…» К кому, девочка, ты обращаешься? Перед тобой пустыня, безлюдье. Это надо испытать, пережить… А ты благополучная девочка, после школы – да в актрисули. Ещё, похоже, и не любила. А талант-то с воробьиный клювик. На мастерстве, опыте, как Стромилова, роль не прочирикаешь. «Вот приближается мой могучий противник, дьявол». Разве так это надо произносить? С ощущением фейерверка? Но это же дьявол! С омерзением? Но…

Родюшин чувствовал, как в нём закипает раздражение. Здесь оно вызревает и у его персонажа – Треплева по ходу его не воспринимаемой публикой пьесы. Но для репетиционной оно нарочито, как нарочита отстранённость и холодность Стромиловой. Однако сдержать себя он уже не мог, и реплики Треплева, настаивающего закрыть занавес, бросил резче, чем требовалось, отчего актёры даже повернули к нему головы, а Стромилова покосилась поверх очков. Но это не остановило Родюшина. Следующую реплику он бросил едва ли не как вызов: «Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию!»

Под рукой что-то мигнуло. Боковым зрением Родюшин уловил – мобильник. Звук был отключён, но экранец взывал. Кого чёрт несёт? Знают ведь, что время репетиции… Впрочем, чего гадать? – разумеется, господин импресарио. Так Родюшин называл директора, по первости мысленно, а потом и вслух, отметив, что тому это понравилось, даже пушок на голове петушиным гребешком взорлил, обретя некое подобие венца.

Объявив пятиминутку, Родюшин вышел за двери. Однако на мобильный зов директора отозвался не сразу. Походил по коридору, глубоко подышал, утишая сердце. Странная это всё-таки профессия – режиссёр. Разыгрывать придуманную жизнь, а в это время течёт жизнь реальная. Тут пьеса, а рядом же пьеса-жизнь. Да нет, не рядом – внутри. И тут же поправился: внутри жизни ставится пьеса. Здесь роли и механизм действа определяет он, режиссёр. А в жизни? Вот этот директор? Как он сюда попал? Прямо из счетоводов, то бишь бухгалтеров? Это ведь теперь повсеместно. Два пишем, один в уме – и ничего больше? Счастливые, должно быть, люди эти счетоводы. А с другой стороны, как без них? Даже в определение хомо сапиенс и то цифирь: чело и век, то бишь сто. Захотелось прикоснуться к искусству? Это уже диагноз. Деньжат срубить? Не исключено. Однако скорее всего его охмурили да поставили на подставу, чтобы проворачивать деньги. Этакий современный «зиц-председатель Фунт». Так ведь в этих финансовых кругах нынче делается.

Директор заявил, что – кровь из носу – премьеру надо сыграть не в декабре, а в конце ноября. Таково требование дня. И точка. Тут бы Родюшину вскипеть, взвиться, в крайнем случае просто возразить: можно ли за всего ничего что-то сделать, тем паче оговаривали-то в декабре? Нет, он даже улыбнулся, представив лоснящуюся физиономию господина импресарио. Его умилило, что едва ли не впервые за время знакомства директор правильно употребил фразеологический оборот. А то ведь до хохота доходило, правда, не явного. При первой же встрече в начале сентября директор, завершая отчитывать какого-то тщедушного мужичка – осветителя или декоратора, – погрозил тому пальцем: «Смотри у меня. Чтоб последний раз. А то буду с тобой разговаривать тетё с тетё». А на днях, выражая несогласие актёру, что-то требующему, насупил свои крашеные брови: «Ты понимаешь, что это анонс?!» Он имел в виду нонсенс. Ну прямо-таки персонаж горьковской пьесы!

* * *

После перерыва Родюшин сменил тональность, до того его умилил директор. И начал читку с вопроса:

– Сусанна Львовна, кем был ваш муж?

Стромилова вздрогнула, вскинула голову, взглянула на него – в глазах из-под очков было непонимание, лёгкое смятение и даже, кажется, растерянность.

– Извините. – Родюшин тряхнул головой, волосы растрепались, он обеими пятернями закинул их назад, обнажив просторный лоб. – Я хотел сказать, кем был муж Аркадиной, точнее, кем был отец Константина, а может, и дед.

Он обвёл актёров взглядом:

– Давайте порассуждаем… Сын – Константин Гаврилович. Отец его Гавриил, или Гаврила. Скорее всего, Гавриил. Хотя Державин, сын мелкопоместного дворянина, – Гаврила, Гаврила Романович. Родился отец Константина в Киеве. Киевский мещанин. И попал в театр, в актёры. Почему? Может быть, это от матушки – она актёркой была? Или от отца, любителя цыганщины, скажем, военного, предметнее – гусара? Мог быть Гаврюша внебрачным сыном? Вполне. Кавалерийский полк. Летние лагеря. Рядом дачная местность. Юная девица, дочь киевского чиновничка, может, даже гимназистка на каникулах, влюбляется в юного поручика, любителя опереттки, и через определённый срок является на свет божий Гаврик. По святцам собор Архангела Гавриила в конце марта. Подходит? Вполне. А может, наоборот – не летние лагеря, а зимние квартиры, это уже в самом Киеве? И тогда Гаврюша является на свет в июле, опять же по святцам. Я не случайно это говорю. Чья кровь в отце Константина и соответственно – в Константине. Красивый улан, гусар, казачий есаул… Может быть? Может. Или чиновник средней руки, гуляющий втихую. Закулисье, букетики цветов, адюльтер, обещание увезти за границу, а потом, как в воду… Или просто ловелас, в обывательском смысле Дон Жуан, возможно, из театральной среды, амплуа «первый любовник». Кто бы он мог быть, дед Константина, как вы думаете, Сусанна Лювовна?

Стромилова оделила его взглядом,