Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Ульяну знобило, полная смятения, она поднялась в свою горенку. Присела возле темнеющего окна. С улицы доносились резкие голоса, чужой, нездешний смех. Из утробы зверообразного джипа раздался тяжёлый рок – музон для людей с тяжёлыми комплексами. Ульяна задёрнула занавеску, включила свет. Взгляд её потянулся к картине Петра Григорьевича. Она как-то потускнела, померкла, словно подёрнулась болезненной дымкой, пеплом. С чего бы? Взгляд Ульяны скользнул ниже. Там темнело пятно. На этом месте висела репродукция, а теперь темнел прямоугольник невыцветших обоев. А где же картинка? Сергей! Да, прошлым летом он мимоходно обмолвился, что взял какую-то картинку. Что же тут висело? Она обежала взглядом репродукции и вспомнила: Дали. Это была репродукция с картины Сальвадора Дали, и называлась она «Горящие жирафы». Ульяна похолодела. Она повесила работу Петра Григорьевича – портрет родного дома – над этой репродукцией? Собственными руками повесила? Не может быть! И сама же себя осадила: может, Ульяна! Всё так и было: и репродукция, привезённая много лет назад в родной дом; и папушка при виде неё, скорчившийся от боли; и портрет дома, повешенный как раз над «Горящими жирафами»…

Стало совсем зябко и муторно. Кутаясь в шаль, старую вигоневую материнскую шаль, Ульяна вышла из избы. Гремела канонада хеви-металл. Почудилась война. Опять вспомнился папушка.

Ульяна вышла за калитку. На пути к ангару она обратила внимание на палатку, от которой приторно пахло. Сейчас она устремилась туда. Палатка стояла на остатках фундамента молочного склада. Сюда в детстве Ульяна сносила излишки молока. Пеструнюшка обильно доилась. Теперь пришельцы устроили здесь склад ГСМ. Ульяна отогнула полог и включила фонарик. На бочках красным по жёлтому полыхнула надпись. Это был авиационный бензин…

Золотая дорожка поперёк летейских вод

Повесть

1

До репетиции оставалось полчаса. Родюшин решил наведаться в литературную часть. Сокращая путь, он пошёл не вкруговую, а через сцену, и – то ли потому, что ещё не освоился, то ли скудость освещения была причиной, – в закулисье малость заплутал и даже ударился головой о какой-то выступ.

– Неча голову-то задирать, – раздалось из дальних потёмок, голос был надсадный и скрипучий. – Тут те не триумфальная арка.

Потирая маковку – хорошо, не лоб, а то сверкал бы! – морщась от боли и досады, Родюшин стал медленно продвигаться на свет дальнего фонаря, но у середины кулис остановился и даже тихонько вернулся назад. Зачем? Ему послышалось два голоса, когда он шагнул за кулисы. Причём донеслось кое-что любопытное. А вдруг разговор возобновится? Он замер, навострив слух. Так и оказалось. Когда стихли его шаги, вновь раздались голоса.

– …Вот она и говорит той, мол, эти приглашённые режиссёры, что одноразовые шприцы: один укол – и в мусор. – Голос был молодой, озороватый, не иначе слегка захмелённый.

– Э-э, – раздалось в ответ, не сразу так, а погодя, словно после театральной паузы. Впрочем, здесь нужды в ней не было. Пауза требовалась не по диалогу, а скорее чтобы дожевать закусь. – Неудачное сравнение, друг Горацио. – Голос сипловатый, как бывает после спирта, налился гортанной полнотой. – Шприцы – тьфу! Что он впрыснет, тот шприц – вот вопрос. Ладно глюкозу. Для вящей бодрости. Или…

– Шило, – встрял «Горацио» и цокнул языком, видать, сопроводив этот звук щелчком под скулу.

– Во-во, аква-вита, – теперь уже с театральной значительностью отозвался собеседник, он явно был старше. – Для увеселения, так сказать. Для ободрения Хомы сапиенса, а такоже брата его Брута. – Он снова помедлил, явно оценивая изречённое. – Это по содержанию. А и форма ведь бывает переменчива, даром что… А ну как шприц обернётся шипом, а-а! Да не розы – анчара! Помнишь? «К нему и птица не летит…» Или клинком… Слышь, Гертруда? Герой труда… Ах, как бывалоче – «Лети, клинок, лети…» – Тут опять возникла пауза. На сей раз она была явно не преднамеренная, а по причине потери генеральной мысли. Но раздавшееся бульканье всё вернуло на свои места: – Шприц – тьфу! Не шприц – клинок! И на тот клинок, аки на шампур, – всю труппу с потрохами. Труп труппы. У них же там и так ладу нет, а развороши…

Недослушав диалога, в котором речь шла о нём, Родюшин боком-боком, стараясь ничего не задеть, этакой тенью устремился к свету. Надо будет фонарик купить, чтобы не плутать в этом зазеркалье. Да и на улице пригодится – темнеет рано, как-никак осень на дворе.

На подходе к литчасти Родюшин глянул в стекло пожарного гидранта. Волосы торчали во все стороны. «Сено-солома», – говаривала, бывало, тётя Маня, приглаживая его детскую шевелюру. Двумя пятернями он забрал волосы назад, попутно коснувшись места ушиба. Липко. Похоже, разбил. Кой чёрт понесло в потёмки, укорил себя и сам же себя оправдал: «Нормальные герои всегда идут в обход». Поплевав на палец, он смазал царапину слюной, как, бывало, наставляла незабвенная тётя Маня, и завершил процедуру её же присловьем: «До свадьбы заживёт».

Взявшись за дверную ручку, Родюшин помедлил. В обычно тихой литчасти нынче слышались голоса. Чей один, было понятно – Ларисы, хозяйки этого заведения. А другие? Он постучал громче, но ответа не дождался и вошёл.

Литчасть была разделена надвое, справа на рядах стеллажей стояли книги, слева – папки с пьесами, брошюрами, театральные журналы. А в конце просторного прохода как раз против окна стоял письменный стол. За ним, как обычно, сидела Лариса, крупная полнеющая брюнетка, а нынче – по сторонам стола – ещё две молодые особы. Они чаёвничали.

– «Три девицы под окном…» – вместо приветствия произнёс Родюшин.

– …Рассуждали об одном… – подхватила та, что сидела справа – миниатюрная да востроглазая, прямо-таки Дюймовочка.

– О ком или о чём? – неспешно подходя к столу, осведомился Родюшин.

– Да всё о том же, батюшка, – этаким смиренным голосом и потупив долу очи произнесла сидевшая слева – у неё были тонкие черты, а луч солнца так просвечивал её изящные пальцы, словно они были продолжением золотистой фарфоровой чашечки, этакая золотая роза.

Последовала маленькая пауза, девицы обменялись взглядами и дружно по мановению той же смиренницы выпалили:

– «Я б для батюшки-царя родила богатыря!»

– Та-ак, – чуть растерянно протянул Родюшин, – в чём же дело?! – И стараясь попасть в тон, но не перегнуть, усмехнулся: – Даёшь улучшение демографии!

– А кто же будет на телеграфе работать? – Это опять та, что слева, – глаза зелёные, солнышко – при повороте – насквозь просвечивает, а дна-то там, похоже, нет.

По-прежнему улыбаясь, Родюшин вопросительно взглянул на Ларису. Обычно тихая, предупредительная, явно стесняющаяся своей полноты, рядом