Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

– Вот так, Денис Геннадьевич. Умище-то никуда не денешь. Филфак за плечами. Вместе учились. – И уже спохватившись, извиняющимся тоном предложила присесть.

Нет-нет, отказался жестом Родюшин, постучал пальцем по наручным часам, дескать, на минутку, и обвёл их взглядом:

– Стало быть, три сестры? – Но вопрос обратил к зеленоглазой, ведь это она обозначила чеховский сюжет. – В таком разе я вроде дяди Вани, который ведёт учёт всему и всем. – И без перехода обратил взгляд направо: – С телеграфисткой мы определились. Вы – Ирина. – Дюймовочка при этом даже встопорщила плечиками. – А вы, – он снова повернулся к зеленоглазке, – выходит, преподаёте в женской гимназии.

– Преподаю, – чуть замедленнее, видимо, дивясь отгадке, отозвалась она и тут же поправила: – Только не в гимназии, а в вечерней школе. И не математику, а английский язык.

– О, – слегка утрируя, лишь обозначив речь персонажа, оценил он, – мы ещё и вышивать умеем?..

– О да, – в тон подхватила она, – и крестом болгарским, и гладью…

– А «Чайку» вашу мы тоже проходили, – кокетливо по-женски, но простодушно по-школярски добавила Дюймовочка.

Зеленоглазая, кивнув на неё, вернула к началу:

– У Иры с одной из сестёр совпадение. А меня зовут Даша. Но Ира не на телеграфе… Хотя… стук там тот ещё. Не стук – пальба.

Родюшин вопросительно вскинул брови.

– Она заведует оружейной лавкой.

– О как! – искренне удивился Родюшин. – Женщина в сугубо мужском деле… – И почему-то обратился взглядом к Ларисе. – Если ружьё у нас висит на стене, стало быть?..

– К концу пьесы обязательно выстрелит, – словно на экзамене, чуть удивлённо и озадаченно подхватила та.

– Вот! – Родюшин поднял палец и попутно глянул на часы. – То же относится и к последней фразе. Зачем нынче приходил Штирлиц? Разумеется, познакомиться с барышнями. Это главная цель. А повод – томик Чехова. Мне нужна переписка Антона Павловича. Есть в вашем царстве, Лариса?

– А вот сверху, – Лариса повела подбородком влево, отчего складки на шее разгладились. – Собрание сочинений, коричневый переплёт. Последний том, двенадцатый…

– А записные книжки?

– Рядом – одиннадцатый.

– Запишите на меня. – Родюшин извлёк с полки два тома и с поклоном, со словами «до встречи, до свидания, барышни», вышел.

Едва дверь закрылась, снова раздались голоса. Родюшин усмехнулся, но в отличие от царя Салтана не стал стоять «позадь забора», а скорым шагом направился в репетиционную.

2

Предыдущая читка не задалась. Выходила какая-то нескладица, словно это была не профессиональная труппа, а школяры-второклассники, забывшие за лето все навыки и с трудом читающие по слогам. Не попадали в тон даже опытные актёры. Но особенно эта девочка, которую определили на роль Заречной, – Горникова. Она то лепетала что-то невнятно, то вдруг вскрикивала, словно в экзальтации. Оно понятно – первая большая роль, ответственность, волнение. Но тут, похоже, было не только это. Вчерашняя выпускница, мами-папина дочка. Много ли у неё за душой?! Не в этом ли главная причина?

Нынче была третья читка, не репетиция, а именно читка. Потому что Родюшин всё ещё не решил с исполнителями.

В первые два сбора он больше молчал, прислушиваясь да приглядываясь, иногда отслеживая боковым зрением. Особо выделял двух прим – Стромилову и Луканину.

Сусанна Львовна Стромилова, старшая по возрасту, более решительная, властная. Какой должна быть актриса, играющая актрису? Очевидно, такой. Роль Аркадиной ей уготована. Серафима Андреевна Луканина и моложе, и сдержаннее или затаённей, но за этим, сдаётся, воля не меньшая, если не большая. С ролью Полины Андреевны она, безусловно, справится, но исчерпывает ли эта роль её возможности?

Как и в первые встречи, Стромилова не села за общий стол, а устроилась в стороне – на диване. Каприз? Демонстрация независимости? Или недомогание? Родюшин не стал напоминать про общие для всех правила, хоть и подмывало. Смолчал, однако почувствовал в горле лёгкую сухость.

Режиссёр сидел во главе длинного и просторного стола, за которым расположились двенадцать актёров. Открыв пьесу, он перелистал первые страницы.

– С чего начнём? – Взгляд его коснулся профиля Горниковой, она сидела второй слева. Снова слушать этот лепет? Эти всхлипы? Нет уж, увольте! Надо пропустить первые сцены, иначе опять будет сбой.

Горникова, заслышав его решение, вся вспыхнула. Бровки домиком, губки надула. Мальвина Мальвиной, так и скажет сейчас: «Мальчики, идите мыть руки!» Нет, она – не Нина, решительно не Заречная!

– Итак, входят Полина Андреевна и Дорн, – повторил Родюшин ремарку.

Луканина отозвалась тотчас. И по пьесе, и по своей энергетике сцену повела. За Дорном Родюшин почти не следил – актёр по фамилии Полежич, кудрявый и немного близорукий, ему глянулся сразу, и фамилия его, почти нарицательная, хорошо легла и на роль, и на представление о ней. А с Луканиной он не сводил глаз. Держится уже иначе, чем на первых читках. Тут уже в голосе тона, ведёт мягко, с паузами.

«– Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной… Вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится…»

В голосе и любопытство, и обида, и ревность – всё в меру. А дальше?

«– Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!»

А вот тут, пожалуй, чуть сбилась. Ну, какая актриса устоит перед тем, чтобы не потетешкать своё самолюбие, а то и гордыню, дескать, это относится и ко мне?! Ко мне! Или тут нет? За упрёком чувствуется опаска, боязнь навредить, оттолкнуть ревностью, потерять давно обретённое, имеющееся, пусть и скудное. Или всё-таки есть? Пожалуй что есть. Е-есть гордыня. Не явная, а потаённая, скрытая, причём очень глубоко.

Родюшин не следил за текстом, он знал его почти наизусть. Он наблюдал и вслушивался. В этом блоке сцен у Луканиной реплик немного. Одна про шляпу, которую она уговаривает Дорна надеть, а ещё про далёкую песню. Реплика важная. Сказанная в ответ на то, что где-то поют, и хорошо поют. «– Это на том берегу». Как вздох, как всхлип о невозвратном. И он уже не сомневался, что Луканина произнесёт её точно, как надо, как заповедал Антон Павлович.

Теперь Аркадина. После сцены Дорн – Полина Андреевна, которая, как Родюшин почувствовал, наполнила репетиционную энергетикой. Вот в ней и царствовать, королевствовать Аркадиной. Но то, что осязал, чувствовал он, увы, не передалось Стромиловой. Она проговаривала свои реплики вполсилы, а то и в четверть силы, словно стайер, берегущий свои запасы для долгих кругов. Но тут ведь не стадион. Это театр. Тут другие темпы и скорости, иные задачи.

Роль Треплева Родюшин с изначала взял себе, потому ремарку «Треплев выходит из-за эстрады» произнёс сам. Дальше реплика Аркадиной: «– Мой милый сын, когда же начало?» Иная