Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

ответил Родюшин и сам почувствовал: не то, как и её реплика. Впрочем, как аукнется, так и откликнется. Она это почувствовала, ещё больше напряглась. Губки надуты, в глазах слёзы, вот-вот тушь потечёт.

– Я в выпуске нашем все первые роли играла, – вызывающе выпалила она, но поперхнулась и закончила совсем по-детски: – А вы?! – И развернулась, неловко подвернув каблук, и метнулась прочь, совсем не по-театральному заламывая руки.

Глядя ей вслед, Родюшин досадливо поморщился. Но не на неё – на себя.

Тут из-за угла вышел Портнов. Сухощавый, высокий, глаз острый с прищуром. Проводив взглядом Ольгу, он перевёл внимание на Родюшина.

– Ну, хотя бы и так. – В голосе ещё послевкусие роли, но ирония уже своя. – А то ведь как они нынче – с парты да в училище театральное, да потом сразу на сцену. Ничегошеньки ведь тут… – он постучал ладонью по груди, – а нет – надо под софиты, перед камерой, на красную дорожку…

Чего тут было больше – старческого брюзжания или личной обиды? Родюшин прищурился. Глаза их были на одном уровне. Сколько ему? Изрядно за пятьдесят. В отцы той же Оле, что называется, годится… Это Родюшин оценил мимоходом. А подумал о том, что реплика Портнова недостойна Тригорина, которого он играет. Мелковат Портнов для Тригорина. Он не опустился бы до такого. «Всем места хватит», – тригоринская реплика. А с другой стороны – Портнов на месте. И внешне, и по тембру голоса, и по пластике. Играет точно, отделяя своё. А реплика – что?! Может, действительно возраст сказывается – первые намёки старческого брюзжания. Но в любом случае это не подобострастие, не желание потрафить режиссёру, хозяину сцены. Возможно, много играл героев-резонёров, которые режут правду-матку. Это ведь диффузия, как говорится в физике. Роли проникают и в плоть, и в кровь.

– Игорь Дмитриевич, – Родюшин тронул Портнова за локоть, – хочу с вами посоветоваться.

Портнов склонил голову, при этом на маковке открылась тонзурка, тщательно зачёсанная. Родюшин замешкался: иронизирует, варьирует роль или и впрямь демонстрирует учтивость? Учтивость – черта Тригорина. Тригорин – человек одержимый, его страсть – сочинительство, во всём остальном он безвольный. Почему? Потому что интеллигент? Но интеллигент – не французская булка, что сжимается под пальцами.

– Вы не будете возражать, Игорь Дмитревич, – Родюшин доверительно сократил отчество Портнова, – если в одном из спектаклей я вас заменю? Да, пожалуй, не в спектакле – на репетиции, ближе к генеральной…

– Кем же?.. – насторожился Портнов.

– А собой.

– Погодите, – Портнов пожал узкими плечами, – ведь вы же Треплева играете…

– Вот в том-то и дело, – Родюшин сомкнул два указательных пальца. – Треплев и Тригорин – две ипостаси одного человека. Так мне видится. Хоть в чём-то и разные.

– Но как же голос, модуляции?..

– А я попробую. – Родюшин живо понизил голос, словно уже переходя к игре. – То своим, треплевским, то осанистым – тригоринским.

Портнов оценил это, но…

– А реквизит?

– Плащ накину – это Тригорин, а под ним толстовка – это уже Треплев. – Жестами и мимикой Родюшин показал, что уже всё продумал.

– Это называется «посоветоваться», – усмехнулся Портнов, в голосе появилась тягучесть воловьей жилы. – Что ж, извольте… Хозяин – барин.

– Только проба, Игорь Дмитрич, – сокращая дистанцию ещё на две буквы, улыбнулся Родюшин и ладонью припечатал свою грудь. – Вы же в спектакле на месте! Что вы!

Этим «что вы!» он вроде как сам обиделся, дескать, как вы и подумать могли, неужели вы так думаете?! А это уже почти «да как же вы смели?!»

То-то Портнов расслабился. Даже брылья, подтянутые волей и осанкой, словно бакенбарды, появились. Возраст-возраст… Тут не только в отцы – кому-то и в деды уже годится.

Диалог, понял Родюшин, состоялся. Надо было достойно его завершить.

– Ну вот и договорились, – сказал он, улыбаясь. – Разок только… Да и всем будет любопытно, как режиссёр вертится. «Фигаро здесь, Фигаро там…» Представьте сцену, как Тригорин передаёт Треплеву журнал. То-то смеху будет…

На этом они раскланялись, и Родюшин пошёл к себе, в «берлогу». Проходя сценой, он увидел двух монтировщиков. Они ставили декорации к вечернему спектаклю – судя по шутейно-легковесному оформлению, какому-то водевилю. Один был молодой, длиннорукий и тонкошеий. Другой старше, осанистей, на голове его, как шляпка гвоздя, сидел линялый берет. Он узнал их. Это были те, кого Родюшин слышал, но не видел утром. Конечно, те, хотя сейчас, сморённые долгими бражными заседаниями, они молчали. Чтобы привлечь их внимание, Родюшин мимоходом уронил часть декорации – садовую скамейку, стоящую на пути. Монтировщики подняли свои утомлённые взоры и глянули на него укоризненно и осуждающе. Но Родюшин не остановился, чтобы исправить содеянное. Более того, даже не удостоил их вниманием. Зато громко и чётко сказал:

– Клинок, конечно, лучше! Шприц даже и с глюкозой – так себе! А шампур и вовсе хренота!

Ответом было задумчивое – не меньше, чем ещё на час – молчание. Но лицезреть эту немую сцену Родюшин не стал. С режиссёрской точки зрения она не представляла ценности.

4

Усталость навалилась сразу, едва Родюшин добрался до «берлоги». Хотелось кинуться в кровать, забыться глубоким сном, чтобы не думать и не маяться, барахтаясь в водоворотах придуманных и реальных судеб. Однако первым делом, скинув светлый вельветовый пиджак, Родюшин завалился на пол – именно так он приспособился «рихтовать застамелую тыловую часть», как выражался один прапор, имея в виду спину. И надо же было случиться – забыл запереть дверь. Не успел он немного прийти в себя – заявился Луньков.

Будь на месте Лунькова кто-то другой, Родюшин не стал бы церемониться и если бы не выставил, то нашёл бы множество доводов и причин, чтобы тут же выпроводить незваного гостя. Но с Алексеем Ильичём так обходиться было нельзя. Во-первых, он был самым первым актёром из этой труппы, с кем познакомился Родюшин, – вот так же, без церемоний, он «нанёс визит», едва приезжий режиссёр поселился в этом номере. Во-вторых, он без околичностей, в меру объективно, но, понятно, не без пристрастности набросал портреты актёров, с которыми режиссёру придётся работать, что оказалось весьма и весьма кстати. В-третьих, он стал первым из актёров, кого Родюшин определил на роль. «Шамраев», – указал режиссёр на него пальцем, когда они уже о многом переговорили. «Правильно», – без ложной скромности одобрил Луньков и в качестве дополнительного аргумента добавил, что ему доводилось и Ноздрёва играть. Каким он был Ноздрёвым, Родюшин выяснять не стал. Но в том своём первоначальном выборе ни разу не усомнился. Шамраев – управляющий имением, поручик в отставке, хамоватый, бесцеремонный, самоуверенный. Луньков в смысле внешнего лоска