Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

в котором уже не было растерянности, и взгляд сей свидетельствовал об одном: она прикидывала, кто перед ней – мальчик-попрыгунчик, который бахвалится знаниями, осведомлённостью, интеллектом, или всего-навсего шиз?

И тут для того ли, чтобы нарушить молчание, или и впрямь имея что-то на уме, подала знак Луканина.

– Так далеко трудно заглянуть, Денис Геннадьевич. Сведений-то в пьесе особых нет. Не исключено, что Гавриил – сын какого-нибудь Счастливцева или Несчастливцева, которые кочевали по всей России, меняя театры. И тогда вырос он за кулисами. А может, он – актёр в первом поколении, Чехов устами Треплева рекомендует, что он известный актёр, то есть, возможно, самородок, человек, наделённый талантом… Но тут… – Серафима Андреевна сделала паузу, это была не театральная пауза, а работа мысли, ума, она даже нетеатрально потёрла переносицу. – Тут, мне кажется, важнее, не кто он, а почему его нет. Умер от чахотки, как Чехов, трагически погиб, убит на дуэли?.. Всё может быть. Но, мне думается, ключ к этой загадке – реплика Аркадиной в конце пьесы. Раздаётся хлопок – это выстрел, которым обрывает свою жизнь Константин. Она устало роняет: «Это мне напомнило, как…» Что напомнило? Видимо, давний роковой выстрел – самоубийство мужа, отца Константина, по характеру сына – отчаянного ревнивца, а уж Аркадина поводов давала…

– Браво, Серафима Андреевна! – Родюшин даже привстал, прихлопнув в ладоши, потом быстро-быстро потёр ими и загребущими пятернями закинул волосы назад. – Логика есть, логика очевидна. Мне как Треплеву это нравится. – И тут же, без перехода, не делая паузы, предложил Стромиловой и Луканиной поменяться ролями. – Продолжим с момента, когда Треплев, что называется хлопает, дверью, бросаясь прочь после осмеянной постановки. – И повёл рукой в сторону Луканиной, и даже тихо напомнил реплику.

«– Что с ним?» – повторила Луканина, ещё машинально, ещё недоуменно, ещё косясь на Стромилову. Она оказалась меж двух огней, не зная, чью партию принять. Сцена поистине достойная театра! Луканина косится на Стромилову. Стромилова из-под очков гневно взирает на режиссёра, дескать, что это там за существо такое. Не иначе это она сравнила залётного режиссёра с одноразовым шприцем. Но Родюшину некогда вдаваться в объяснения, тем паче какие-то обиды. Вздор!

– Это тренаж. Хочу уточнить рисунок, сравнить темпоритм. Ещё раз Аркадина. – Он кивает Луканиной.

«Что с ним?» – уже одолевая замешательство, вновь произносит Луканина фразу Аркадиной.

Эта сцена идёт без него, то есть без Треплева. Теперь не надо отвлекаться на собственные реплики и можно сосредоточиться на читке. Нет, минуту-другую спустя поправляет Родюшин сам себя, это уже не читка – началась репетиция. Уже окрас фраз, интонация появились, явилась наконец Аркадина и все остальные актёры, подчиняемые центростремительной силе, оживились.

Стромилова, конечно, разыгралась бы и взяла своё, одолев неприязнь к нему, неведомо чем вызванную, мастерством взяла бы, опытом. Но это когда ещё… А времени в обрез. Что там вождь-директор изрёкал!

Родюшин, не шевелясь, почти не дыша, следил за игрой. Стромилова, возможно, была бы убедительнее в роли Аркадиной. Но Луканина-то уже ведёт роль, уже рисует её. Уже и плечи в игре; и жесты, и мимика. Ещё чувствуется остаток скованности, вины перед Стромиловой, но она уже погружается в роль и даже ему, Родюшину, словно сигналы подаёт. «Капризный самолюбивый мальчик» – это ведь не только к его персонажу. И далее точно – то, что требуется. Тут и оправдание своего, аркадинского характера, и попытка объяснить, что права она, человек искусства, актриса с большим опытом, а не сын, ещё несмышлёныш. Однако не по-комиссарски, как сделала бы в меру уверенно Стромилова, а на тон мягче.

По ходу репетиции Родюшин делал пометки. На полях пьесы то появлялась «галочка» – это означало сместить акцент, то волнистая линия – уточнить тональность фразы. Но в целом ему нравилась работа актёров. Особенно Луканиной. Она так вдохновенно вела свою партию, что с какого-то момента он просто залюбовался, забыв про свой ревизорский карандашик. Больше того, именно её игра вдруг навела его на одну мысль. Это когда Аркадина вспоминает, как тут, у озера, кипела жизнь много лет назад. «– Помню, смех, шум, стрельба и всё романы, романы». А дальше – о докторе Дорне, который был кумиром «всех этих шести усадеб» и в театральном смысле «героем-любовником». Ба, – вдруг озарило Родюшина, а ведь Дорн вполне мог принимать у неё роды, поскольку сам говорит, что «по всей губернии был единственным порядочным акушером».

Догадка эта неожиданно аукнулась другой. На сей раз под занавес первого действия её подарил Родюшину Полежич.

Выбор Полежича на роль Дорна был безупречным. Ещё не увядшая мужская красота. Породистый нос. Благородная седина кудрей, никакого парика не надо. Близорукость? Так надо пенсне надеть, как у Антона Павловича, с круглыми стёклами.

По характеристикам Аркадиной и Полины Андреевны Дорн – сердцеед, тот ещё ходок, как говорят теперь в народе. И вот в концовке первого действия, когда Маша Шамраева бросается к Дорну, Родюшина и осенило, до того точно, ласково и мягко вёл партию Полежич. Да Маша-то скорее всего не дочь управляющего имением, а дочь доктора Дорна, тайно связанного с её матерью, Полиной Андреевной. Вон как она кидается к нему, словно чуя правду нутром: «– Я не люблю своего отца… но к вам лежит моё сердце… я всей душой чувствую, что вы мне близки…»

3

Репетиция закончилась. Актёры потянулись к выходу. Красноречиво гневный взгляд Стромиловой, брошенный напоследок, и испытующе озадаченный – Луканиной Родюшин воспринял спокойно. Более того, он не упустил случая глянуть примам вслед и сравнить их фигуры.

Аркадиной в пьесе сорок три года, к тому же следит за собой. «Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть», – нахваливает она себя. А примы – старше. Причём намного. Но при этом Луканина, без сомнения, выигрывает. С пятнадцатилетней не сравнить, но форму держит. А Стромилова «поплыла», раздалась – и конституция, и возраст. Реплика про пятнадцатилетнюю в её устах вызовет у зрителя ненужную усмешку. Ей уже матрон играть, нянюшек да бабушек. Тут уж и парик «моложавый» не спасает, тем паче что он весьма траченный…

В коридоре неподалёку от репетиционной Родюшина остановила Горникова. В глазах смятение, обида, затаённый гнев.

– Почему вы меня обходите? Уже третью читку… Почему не даёте репетировать?

Лицо пятнами, губы дрожат. Сейчас, понял Родюшин, прозвучит заготовленная фраза.

– Как же «Чайка» без Нины? Это же как озеро без чайки!

Вроде даже и красиво. Почти из пьесы. Но… Не убедительно. Есть ведь озёра и без чаек, там, где среда неблагоприятная – большая глубина, следовательно, мало корма, либо донные – сернистые – испарения.

– Погодите, Оля. Разберёмся, –