Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Сцена была нелепая, прямо-таки театральная. Но что тут можно было сделать? Цыкнуть? Или наоборот – пожалеть? Или взять за плечи, встряхнуть и обтяпать, как формируют расплывающееся тесто?

Родюшин взял Ольгу под локоть и молча повёл в фойе, где стояли банкетки. Усадил на ближнюю, сел рядом и – надо же такому случиться! – попал под перекрёстный огонь примадонн. Со стены, где были развешены портреты артистов, на него взирали Стромилова и Луканина. Одна – сурово и мужественно, словно комиссарша из «Оптимистической трагедии», только что вышедшая из боя, отчего взгляд её напоминал зрачки маузера и нагана; другая пронизывала ехидным взглядом и всё понимающей усмешкой. Стромилову он ещё бы стерпел, как стерпел её «бонн да гувернёров», но затаённого сарказма Луканиной вынести не смог. Куда пойти? В гримёрку, в буфет, в репетиционную? Везде, там или по пути можно наткнуться на посторонние взгляды. А зачем это? Делать нечего, повёл к себе, хотя и не хотелось: лишние разговоры, домыслы, сплетни – чего тут хорошего?! Да и Оля эта настораживала своим состоянием – неизвестно, какой фортель может выкинуть. Но главное – Даша. В «берлоге», как чудилось ему, всё ещё сохранялся аромат её волос, этих вольных кудряшек, и так не хотелось, чтобы он исчезал.

Оля в «берлогу» зашла покорно, по-прежнему всхлипывая, утирая ладонью глаза и всё твердила, как заклинание, только уже шёпотом: «Что вы все про меня знаете?..»

– Ну, так расскажи. – Родюшин посадил её в креслице, налил в стакан воды и вытер со щёк тушь. – У тебя всё там? – Он имел в виду сцену, сам не заметив, как перешёл на «ты».

Она кивнула – в жестах ещё недоверчивость, – но уже благодарно, с тихой надеждой посмотрела на него снизу вверх. А взгляд-то глубокий, отметил Родюшин, даром что глаза воспалены. Никакого лукавства, спеси, тем паче надменности и вздорности. И вовсе не Мальвина – с чего это ты, братец, взял?!

– Живёшь далеко. – Она кивнула. – Дальше Стромиловой. – Снова кивнула. – Но не опаздываешь, – он так поощрил её. Она тихо улыбнулась, но через силу.

– Окраина самая, – вздохнула тихо. – Далеко. Ехать долго. На двух автобусах. Просила у директора общежитие, да не даёт – нету. А сам, говорят, чеченцев селит. – Она отпила воды, губы мелко-мелко задрожали. – Сюда-то ладно… А вот возвращаться… Бандиты там…

– И некому встретить!

– Раньше Владик встречал, братец. Теперь он в армии – некому.

– А отец – мать?

– Папка пьёт. Как сократили, так запил и не просыхает. Ругает власть, а больше нам с мамой достаётся. Она такая у меня была, а сейчас что вехоть выжатый. Так о себе говорит. Боюсь за неё, и за папку боюсь. И за братика. – Она вскинулась. – Девчонка у него была. В армию провожала, клялась ждать, а тут замуж запоходила. Жених, говорят, богатый подвернулся. Владик узнал – сам не свой. Такие отчаянные письма пишет. Я маме не показываю – и так за сердце хватается. А Владик – беда. Приеду, пишет, всех порешу. Сколько сейчас таких! Автомат схватил и очертя голову домой! Не дай Бог! Пишу, уговариваю, успокаиваю. Может, думаю, командиру написать, чтоб приглядывали. А вдруг хуже будет – озлится на весь белый свет – что тогда?.. Боюсь даже и думать.

Оля говорила взахлёб, опять давясь слезами, которые едва сдерживала. Отчаянно тряхнула головой, сронив эту нелепую здесь заколку и скомкав свой сценический передник.

– Я же как думала, когда в театральное пошла… Буду играть, зарабатывать. Вырвусь оттуда, с окраины этой, и их вырву, моих родных. Чего бы мне это ни стоило. А вот, выходит, мой удел – «Чего изволите?» да «Кушать подано». – И она брезгливо отшвырнула передник. Передник упал на пол, как та самая убитая Треплевым чайка. Родюшин отметил это вскользь, а сказал так:

– Ну что ты, Оля! Тебя воспринимают. – Он не нашёл другого слова, зато нашёл довесок. – Портнов хвалил.

Ольга взглянула недоверчиво.

– Мне кажется, он ругал меня.

– Да нет, уверяю. Третьего дня с ним беседовали. Будет, говорит, толк из этой девочки. Так и сказал.

– А вы?

– А что я? – не понял Родюшин.

– Вы же ищете другую на роль.

– Кто тебе сказал?

– Говорят, – уклончиво отозвалась она.

Пускаться в объяснения Родюшин не стал – это могло завести неведомо куда.

– Мы с тобой репетируем? Репетируем. Продвижения есть? Есть. Так какого лешего?

Родюшин намеренно подпустил грубости, полагая, что в такой ситуации это уместно. И попал в точку. Ольга тихо вздохнула, точно ребёнок, который одолевает последний всхлип, и уже смелее улыбнулась.

– Ну вот, – ответно улыбнулся Родюшин. – Так-то лучше. Не надо распускаться, Оля. Надо держать себя в руках. Я понимаю, если бы крах… А то ведь так – текущий кризис. – Он сам удивился этой формулировке, но поправляться и уточнять не стал, а перевёл на домашних: – Ты папку любишь?

– Папка мой хороший, – В голосе её возникли мягкие нотки. – Слабый только. Работы лишился – как неприкаянный стал. Однажды нашёл место и работал. Да там обманули, да ещё избили. – Губы у неё задрожали.

– Ну-ну, – остановил её Родюшин, не хватало только по новому кругу. – А коли любишь, так подойди да обними, да сделай для него что-нибудь, рубаху хоть погладь, да возьми за руку да скажи, что боюсь вечером одна, встречай, а то без тебя пропаду. Ну, какой отец после этого не отзовётся?! Даже последний забулдыга. А твой-то ещё боец, небось, пятидесяти нет.

Оля кивнула.

– И маму чем-нибудь порадуй, в парикмахерскую сведи или сама причеши-постриги… А брату позвони, да скажи, что девицы одна за одной о нём справляются, отвлеки от дурных мыслей, а то все вместе позвоните. А потом всей семьёй – на премьеру. Ты – на сцене, а мама с папой – в зале. Или лучше на второй-третий спектакль. Когда уже дыхание появится, сбои пройдут.

Родюшин перевёл дух, зачесал обеими пятернями волосы. Завершить разговор надо было чем-то традиционным, то есть добавить про репетиции, про работу, чтобы девочка мобилизовалась. У него на языке уже вертелась подходящая концовка. Связать сцену чтения пьесы Треплева с её, Олиным, возвращением на свою окраину. «Ты представь, что возвращаешься домой. Идёшь по глухому тёмному пустырю. Сиротливо, одиноко. Только дьявол на тебя целит красные зрачки…» Слава Богу, хватило ума воздержаться. А то ведь напугал бы девчонку, да и порушил всё, что чуть слепилось да сшилось на живую нитку.

7

По утрам – в начале и в