Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

– Менять ничего не будем. Может, в этом вашем внутреннем сопротивлении – некое оправдание Маши. Ваше неприятие – это её борение со своей страстью-наваждением. Вашим голосом, Вера, говорит её не до конца размызганная алкоголем совесть, её материнское начало, её природная суть, понимаете…

А завершил тем, чтобы она не меняла ни рисунка роли, ни тембра голоса, другими словами – помнила о своей дочери, произнося слова Маши.

* * *

И тут невольно возник вопрос к Горниковой. В перерыве для смены декораций Родюшин увлёк её в зал и повёл по проходу.

– Оля, – спросил он. – Как ты относишься к своей героине? Ты одобряешь Нину? Порицаешь или завидуешь? Или хотела бы остеречь? Вот с первого появления Заречной на сцене – кто она, по-твоему? Душа чистая? Или уже грешная?

Оля остановилась, повернулась к Родюшину. Улыбка смущённая и, кажется, чуть кокетливая.

– Нина – моя ровесница. Ещё молода, нагрешить не успела. По крайней мере вначале.

Родюшин внимательно на неё посмотрел, словно впервые увидел. Круглое лицо, синие глаза, чуть вздёрнутый нос. Русые волосы, забранные на затылке в деловой пучок, делают её старше, точнее, строже. А может, складочка на переносице тому причиной?

– Скажи, как у тебя сейчас с отцом? Встречает?

– Встречает, – благодарно улыбнулась Оля, глаза чуть завлажнели.

– А не пьёт?

– Сорвался как-то, – она понурилась.

– Отчего?

– Да как сказать, – пожала плечами. – Я первый раз в общежитии переночевала. Спектакль закончился в одиннадцатом часу… Ехать поздно… А он… Ведь и предупреждала накануне и звонила… А он всё равно…

– Но ты ведь понимаешь почему?

Оля промолчала.

– Любящее сердце переживает, – мягко сказал Родюшин. – А как же иначе. Дочка, не мужняя жена – и не дома. Чужой, казённый дом, общага. Мало ли что? – Он коснулся её плеча. – А теперь поставь на место своего папы отца Заречной. Вроде он домостроевец, стародум. А если вглядеться? Ведь отец мудрее дочери, это очевидно. Она вся – порыв, а он – смирение, рассудок, дальновидность. Отец не велит Нине бывать в усадьбе Аркадиной. Здесь богема, а значит, не чисто и чревато… Удел женщины, святая её доля – материнство, семья. Отец в этом убеждён и следует этому святоотеческому завету. А потому и к Нине так – строго, наставительно, по-отечески. Остерегая дочь, удерживая дома, он словно предвидит, что с нею стрясётся: греховная связь с Тригориным, ребёнок, рождённый в сиротстве, его гибель… И всё ради чего?! Ради удела актрисы в заштатном театрике, ради жиденьких аплодисментов залётных купчишек, ради чего-то эфемерного, сиюминутного. Не слишком ли велика цена!

Родюшин перевёл дух, оглянулся на сцену – там шла перестановка: декорациями «перелистывались» два года, прошедшие с начала пьесы.

– Нина грешна, – повернувшись снова к Горниковой, сказал тихо Родюшин. – Одержимая страстью славы, поклонения, она коверкает свою жизнь. Мало того, она губит Костю, который горячо любит её, ввергая его в грех самоубийства. Как же не грешна?!

Родюшин помолчал. А заключил так:

– Вот об этом, Оля, надо помнить. Переступая через наставления отца, Заречная совершает грех. Всё дальнейшее – следствие начального греха. А беды почти что довели её до безумия – это неминуемое и закономерное наказание.

Оля слушала его внимательно и напряжённо. При этом всё время мяла ладони, словно что-то лепила.

– Что же мне поменять, Денис Геннадьевич? Как вести себя?

– Думай об отце. О собственном отце. По крайней мере в первом действии, когда Нина – ещё относительно послушная дочь. – Родюшин коснулся ладонью её строгой причёски. – Но ведь уже в первом действии происходит шаг к отступничеству. Верно? – Оля кивнула. – И обозначить бы это какой-то деталью. Может быть, косу расплетать да заплетать…

Оля подняла взгляд:

– А если ленту. – Она коснулась пока не существующей косы. – Извлечь из косы бант и распустить. Не расплетая косы…

– А что, – подхватил Родюшин, – это мысль! Распущенная лента как знак того рокового шага. Заречная накручивает её на палец или на запястье. Может быть, при первом появлении Тригорина. И ещё, – он помешкал, – важен цвет. Какого цвета будет лента – белая или красная?

– Белая, – уверенно отозвалась Оля.

– Верно, – прищурился Родюшин. – Юность, чистота. И ауканье с белой чайкой. – Он помешкал. – Ещё раз эта лента появляется при расставании Заречной и Тригорина в третьем действии, когда она дарит ему медальон. Лентой обвязана коробочка. Заречная развязывает ленту, показывает ему медальон, поясняя, что на нём написано, и опускает его вместе с лентой обратно в коробочку. Когда Тригорин наедине открывает коробочку, то медальон извлекает, а ленточку небрежно откидывает, и она падает на пол, как тень убитой чайки.

10

Ах, как порадовали Родюшина разговоры с Верой и Олей – сам не ожидал. Вот уж действительно – нечаянная радость. После Портнова с его «тригоринским рассказом» это было, как тот самый бальзам на душу. Есть, есть здесь здоровые начала – и в персонажах есть, и в актёрах. Не потому ли – для подкрепления, что ли – аукнулось первое посещение Тулинского. И жёнушка его вспомнилась, одухотворённое сияние дома, и сынок его пятнадцатилетний, который вопреки сумрачному возрасту кинулся на шею своему любимому батюшке.

Тихая радость и даже умиление долго не отпускали Родюшина. Хотелось длить и длить их. Однако разговор с Портновым из памяти не вышел. О том постоянно напоминала Луканина. Слушая её реплики и следя за её мизансценами, режиссёр полнился тревогой. Не поторопился ли он, передав центральную роль Луканиной? Смятение её затаёно, но оно чувствуется и явно мешает работе. Не сорвётся ли она, не надломится ли, нарушив премьеру? Не убежит ли со сцены прочь, как это уже было на репетиции?

Надо было с кем-то посоветоваться. Но с кем? Первый, кто пришёл на ум, – Портнов. Сам заварил кашу, пусть сам и расхлёбывает.

Портнова Родюшин задержал после репетиции и, взяв под локоть, предложил спуститься в зал. Они устроились на первом ряду.

– Игорь Дмитриевич, – закинув ногу на ногу и склонившись к собеседнику, улыбнулся Родюшин, – признайтесь, что вам не дают покоя лавры писателя Тригорина. Вы так живописно – безотносительно к теме – сымпровизировали текст, что я заключил: вы пишете.

Портнов слегка стушевался, словно его уличили в чём-то запретном.

– Да вы не смущайтесь, Игорь Дмитриевич. – Родюшин чуть было не хлопнул Портнова по колену. – Я, признаться, тоже пытаюсь… Как там говорит ваш Тригорин – «сюжет для небольшого рассказа…»

Тут бы Родюшину уже перейти к главному, но его опять повело.

– Вот, кстати, на набережной… Хотел тогда спросить, да не с руки было.