Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

– А недавно выяснилось, – голос её ослаб, – что мать у жениха взяла изрядный кредит… Я-то думала, откуда у неё эти меха, новая мебель, новая дача… А вот откуда. Продала доченьку и обзавелась.

Тут Даша уже не сдерживалась. Слёзы потекли ручьём, она сглатывала их, давилась и, уткнувшись в ладони Родюшина, просто залила их. Потом, уже наедине, он касался ладоней языком и слизывал эту соль, всем своим существом испытывая горечь.

Отплакав, переведя дух, отшмыгав носом, по-детски вздыхая, Даша, наконец, подняла взгляд. Глаза её зелёные, такие летние, совсем затемнели, как река, что текла за окном.

– А что, – словно рассуждая сама с собой, с лёгким вызовом обронила Даша. – Успешный мужчина. Он называет себя бизнесменом широкого профиля, не конкретизируя этот самый профиль. Деловой, волевой, пробивной. Чего ещё надо, говорят мои кровники, – Даша выразительно посмотрела на Родюшина, видимо, поминая свой звонок. – Иной раз проснусь среди ночи и думаю: а может, и впрямь?!

– Даша, – воскликнул Родюшин, тряхнув взлохмаченной головой. – Заклинаю тебя! Не спеши! Не делай опрометчивого шага!

15

На сцене уже стояли каркасы декораций, те самые две рамы, очертания усадьбы и театрика. Уже обживалось пространство, уже основные мизансцены были решены. Однако режиссёр не успокоился и всё искал и искал.

Очередную репетицию Родюшин надумал начать с концовки третьего акта – сцены Тригорина и Аркадиной. Сам же решил не выходить сегодня на сцену. Какая-то сила удерживала его на расстоянии. Он сидел в глубине зала за режиссёрским столиком и был задумчив и сосредоточен.

После того как Луканина-Аркадина, посмотрев на часы, произнесла: «Скоро лошадей подадут», – действие покатилось по намеченной колее. Родюшин смотрел на сцену, но сегодня речь то и дело ускользала от его внимания.

Ему вспомнилось, как месяц назад вот здесь, перед сценой, он говорил о художнике Иванове и о его картине «Явление Христа народу». Всё ли он тогда сказал, что хотелось и что надо было? Незримая золотая дорожка, соединяющая Христа и сотворца-человека, в данном случае актёра, – это путь к сердцу. Сердце человеческое наполняется христианской любовью, и свет со сцены, отражаясь от живоносного сердца-зеркала, нисходит в зал. Вот та формула, которую Родюшин пытался донести до актёров. Но сейчас он подумал, что следовало развить это сказанное, по крайней мере, для себя.

Глубинная причина, отчего художник Иванов не достиг задуманного, давно исследована – отступничество. Крещённый во младенчестве и верующий, он не случайно взялся за эту тему. Но оторвавшись от родины, проживший четверть века за границей, художник потерял связь с православием. Он даже стал утверждать, что православные иконы пишутся неправильно, в них нет световоздушной среды, чем наполнены католические. Итог очевиден. Утрата святоотеческой веры лишила его сотворчества с Богом, отступление от православия затворило его внутреннее зрение.

Пример с Александром Ивановым показателен. Однако это вовсе не аксиома. Многие соотечественники, оказавшись за кордоном – кто волей, кто неволей, – вполне успешно работали там. Современник Иванова Гоголь писал в той же Италии «Мёртвые души». Тургенев, подолгу живший во Франции, создал замечательные «Записки охотника». А сколько произведений литературы и искусства дала эмиграция ХХ века – Бунин, Галина Серебрякова, Шмелёв, Михаил Чехов, Куприн… Все они долгие годы находились вдали от Родины, но их сердечные лампады не гасли, источая свет любви. И напротив – те, кто не покидает пределов Отечества, а живёт в среде, казалось бы, намоленной поколениями пращуров, от заветов отступают, становятся холоднокровными и лишаются добровольно вящего зрения. Почему?

Вот персонажи пьесы, которая сейчас ставится. Это же чистые безбожники. Разве что всуе произнесут: «Господи…», а сами холоднокровны и равнодушны. Не равнодушны они только к предмету своего обожания – такому же грешнику. А актёры? Разве они не чета персонажам? Та же Луканина. После того как открылось столько всего потаённого, Родюшин порой чувствовал растерянность. Где концы? Где начала? С чего началось её падение? С лукавства, с ереси в том «зароостровском» приходе, с подмены основ, когда попирается место земного отца, место духовного пастыря, когда сомнению подвергается сама Божественная суть?.. Или приход тот для «избранных» был уже продолжением, а началом стало то, что она самоуправно исторгала из себя живую плоть, душу живу вырвала, которая укоренилась в ней по Вышнему промыслу?..

Родюшин пристально глядел на актрису, которая играла на сцене чужую судьбу и так же, как её персонаж, запуталась во взаимоотношениях, главное подменив вторичным.

«– И этот лоб мой, и глаза мои, и эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора… Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью?»

Тут голос Луканиной сорвался. Она тряхнула головой и обернулась к залу, где в тусклом свете настольной лампы мглилось лицо режиссёра. Родюшин молчал. Молчал и Портнов, теребя тригоринскую шляпу. Молчали все, кто был не занят в этом действии и находился по закрайкам или в закулисье. Луканина обхватила себя за плечи и опустила голову.

– Стоп-стоп! – наконец поднялся Родюшин, хотя останавливать никого уже не требовалось, он вышел в проход и негромко хлопнул в ладоши. – Давайте ещё раз пройдёмся по пьесе.

Окинув сцену взглядом, он широкими охватами рук предложил всем сплотиться, собраться кучнее, а тех, кто топтался в закулисье, поманил. Сам же остался внизу, в зале, но вышел к сцене и то стоял, повернувшись к актёрам, то прохаживался по узкому проходу.

– Приезжают в родовое гнездо хозяева, Аркадина и Сорин. Кстати, – тут он вспомнил Дашу и её брата, – не исключено, что сводные. Отец один, а матери разные. Ведь разница у них семнадцать лет. Но разные они не только по возрасту, но и по характеру, по взглядам и образу жизни. Что их объединяет, так это родовое гнездо. Но это гнездо по сути уже не принадлежит им, оно заложено. Тут правит бал новый русский тогдашнего разлива, Шамраев. Чем не проекция на сегодняшнюю Россию?! Шамраев с ними, якобы хозяевами, почти не считается – и все доходы, как это понятно из пьесы, текут в его карман.

Родюшину вспомнился холёный мэн, которого он застал у директора, вернее то, как тот время от времени дышал на свой перстень.

– Кстати, – отыскал он глазами Лунькова. – Алексей Ильич, заведите-ка для своего Шамраева перстень, может быть, с печаткой, и дышите на него. Это и довольство, и одновременно жест власти, которое подчёркивает, что все окружающие его – приживалы. И психология приживалов на них, как эта самая печать.

– Далее. – Родюшин снова двинулся вдоль