Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Зрителей треплевской пьесы Родюшин задумал поместить в зал. То есть актёры-зрители и зрители в зале на это время должны соединиться, дабы вместе заглянуть в неведомое будущее. Это был не просто режиссёрский ход, некий дерзкий поворот, оригинальное решение, как обычно пишут в театральных рецензиях, – это была попытка достучаться до сердец. Ведь люди, все они, актёры и зрители, будут сообща смотреть пьесу, в которой предстаёт обезлюдевший мир, земля без людей.

Чтобы опробовать задуманное, Родюшин заранее подал заявку на монтировщиков сцены. Ему требовалось, чтобы на это утро из зала убрали первый ряд кресел, а вместо них поставили бы скамейки и разнокалиберные стулья, на которые бы актёры сели. И что же? Его заявка оказалась не выполнена. Первый ряд кресел стоял на прежнем месте.

Родюшин вскипел.

– Роза Степановна, – окликнул Родюшин свою ассистентку. Дородная и неряшливо одетая особа довольно быстро предстала перед ним. – В чём дело? – Родюшин ткнул пальцем на кресла.

Розовощёкая Роза побледнела и прочмокала разблямкаными губами:

– Леон Маркович не велели убирать ряд. У них план.

– Что-о? – протянул Родюшин. Этот зиц с камуфляжной плешью обещал ему полную свободу, по привычке путая понятия и назвав плацкартой карт-бланш, а теперь в самом элементарном отказывает! – План, говорите? Хорошо! Пусть тогда сцену опиливает. Мне требуется перед первым рядом полтора-два метра. Если ваш обожаемый директор возьмётся за ножовку сегодня, к премьере управится. Однако мне ждать некогда. Звоните в столярку и вызывайте пару мужиков с бензопилами. Всё!

Через пять минут в зал на рысях прибежали два рабочих сцены – это были старые знакомые Родюшина, причём совершенно трезвые. За несколько минут они отвинтили скобы креплений, убрали секции кресел, а на освободившееся место поставили деревянные скамейки. Актёры, явно озадаченные крутыми мерами режиссёра и подстёгнутые быстрым результатом его действий, живо устроились по местам, словно стайка воробьёв на заборе. А Юрий Глебович Тулинский, широко улыбаясь, подкатил к ним на коляске.

Все, кроме Портнова, были в сборе – и Луканина, и Стромилова, и Тулинский, и Луньков, и Полежич, и Вера Нелюбова, и Евгений Спирин, игравший Медведенко, – они находились в зале перед сценой. А на сцене за занавесом балаганчика дожидались знака актёры, игравшие работников, и Оля Горникова.

Родюшин дал отмашку и направился к балаганчику. Сейчас он должен был сказать слова Треплева, а потом спуститься вниз и играть Тригорина. Однако не успел он сделать по сцене и шага, как раздалась музыка. Элегия Масне предполагалась в самом начале как прелюдия спектакля, но заведующая музыкальной частью, видимо, что-то перепутала и включила её сейчас. Уже погружавшийся в сцену Родюшин, где ему предстояли две роли, ухом режиссёра вдруг почувствовал, что это – не то. Не ту музыку они подобрали. Вообще не ту.

– Стоп-стоп! – оборвал он сцену. – Рита Васильевна!

Сию минуту явилась запыхавшаяся заведующая музыкальной частью – сухонькая и звонкая, как скрипочка. Музыка ещё звучала, а Родюшин, вторя ей, поводил пальцем, будто стрелкой метронома, но это означало одно – не то, не то, не то!

Рита Васильевна развела руками: он же соглашался, чтобы был Масне, хотя бы в начале. Родюшин кивал, подтверждая, что так оно и было, а сам уже находился в поиске. Проходя по сцене туда-сюда и вглядываясь в лица актёров, он вдруг остановил взгляд на Луканиной.

– Аркадина обожает Некрасова. Так, Серафима Андреевна?

Луканина кивнула: так говорит Треплев – его, Родюшина, персонаж.

– Да-да, – подхватил Родюшин. – «…Способна рыдать над книжкой, отхватит тебе всего Некрасова наизусть». Что из Некрасова положено на музыку и близко к теме? – Он вновь перевёл взгляд на музыкантшу, однако ждать не стал. – «Меж высоких хлебов…» Вот! – поднял он палец. – Вот тема. – И без перехода: – Кому это дать? В чьи уста? – Оглядел ряд актёров на скамьях. – Нет, не главным. – Обернулся к балаганчику. – Якову. Ну-ка, – кивнул Володе Лукину, сокурснику Горниковой, – знаешь?!

Тот, не мешкая, затянул, да так хорошо и ладно, что Оля Горникова, стоявшая рядом, подняла большой палец.

Меж высоких хлебов затерялося

Небогатое наше село…

– Вот, – жестом остановил его Родюшин, – до сих пор. Это в первом акте, когда работники просятся у Треплева сбегать искупаться, пока не начался спектакль. Уходя, Яков и заводит эту песню.

Новое рождалось на глазах, и все актёры – стоявшие на сцене и сидевшие внизу – замерли. И музыкантша стояла, словно обомлев. И рабочие сцены не шевелились.

– Потом, – продолжал Родюшин, – эта песня возникает ещё раз, скажем, во втором действии, но уже пространней, куплета два. Может быть, в сцене с убитой Треплевым чайкой или в третьем – после попытки Треплева застрелиться. В четвёртом действии звучит – одна музыкальная тема. В прелюдии к спектаклю – мандолина или домра в единственном числе. А в завершение – большая струнная группа.

Не переводя дыхания, Родюшин обратился к «скрипочке»:

– Найдёте запись? – возражений принимать не стал. – Поищите – найдёте. Лучше в фонотеке пятидесятых годов. Тогда любили русское. Много было струнного. – И опять без перехода: – И звучит эта тема до конца спектакля, может быть, сквозь шум дождя, обвал грозы, едва слышимая. Как предчувствие и как неизбежность. – И вдруг запел сам:

Меж двумя хлебородными нивами,

Где прошёл неширокий долок,

Под большими плакучими ивами

Упокоился бедный стрелок.

Пел Родюшин негромко, но с чувством, от души, и все актёры, сидящие перед сценой и стоящие на сцене, вдруг зааплодировали. И музыкантша, и рабочие сцены, и осветители, что обретались где-то чуть не под колосниками. Пусть на миг-другой, но это и было подлинное народное единение.

18

Последнюю сцену Родюшин поверял, отмеряя если не секундомером, то собственным сердечным метрономом. Он сидел на высоком табурете в центральном проходе и ронял в микрофон отрывочные команды. Со стороны эти команды могли быть непонятны, как невнятны подчас движения рук скульптора, отсекающего кусочки мрамора или нашлёпывающего ошмётки глины, но именно из подобных движений явился однажды Пигмалион, создавший затем Галатею.

– Итак, коллеги, повторим. Нина после рокового объяснения с Костей мелькает, освещённая зарницей, на сцене полуразрушенного балаганчика. Там темнота, которую будоражат отдаляющиеся сполохи. Чуть светится лицо Нины. Так, почти так. Софит – отсвет от дома немного прибавить. Хорошо. Тем временем в гостиной – Алексей Ильич, тут живее! – Шамраев достаёт из шкафа чучело чайки, чтобы напомнить Тригорину позапрошлое лето и начало его романа с Ниной. Так. Именно в этот момент лицо Нины освещается вспыхнувшей спичкой – она закуривает папиросу. Оля, скрип дверцы шкафа