Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Одним взглядом Родюшин коснулся страницы пьесы, хотя помнил её наизусть: «Тригорин (глядя на чайку). Не помню. (Подумав.) Не помню». Отведя микрофон, Родюшин повторил слова Тригорина следом за Портновым и далее опять возвысил голос:

– Тут занавес от театрика начинает передвигаться и постепенно закрывать дом. А со сцены, как эхо недавних голосов, звучат слова Нины Заречной и Маши, сливаясь в одно. Фонограмму!

Зал заполняют два голоса:

– Люди… Двенадцать… Львы… Двадцать пять… Орлы и куропатки… Восемьдесят один… Рогатые олени… Четыре… Гуси… Четырнадцать… Пауки… Семнадцать… Молчаливые рыбы, обитавшие в воде… Тридцать семь… Морские звёзды… Сорок один… И те, которых нельзя было видеть глазом… Пятьдесят три… Словом, все жизни… Восемьдесят пять… Все жизни… Девяносто один… Все жизни… Девяносто три…

При последних звуках фонограммы Родюшин вскинул руку и резко опустил её:

– Зарница. Она высвечивает разрушенный балаганчик, на сцене которого уже никого нет. На столбе висит ружьё, опущенное дулом вниз. А занавес тем временем закрывает почти весь дом.

Дальше команд уже не требовалось. Всё шло своим чередом и в уточнениях не нуждалось. Он только фиксировал действие.

За сценой раздаётся выстрел. Дико, как по покойнику, воет собака. Доктор Дорн спешит успокоить всех, плетя про свою походную аптечку, в которой, вероятно, что-то лопнуло. Испуганая Аркадина, которой выстрел напомнил нечто давнее, закрывает лицо руками. Последнюю фразу «Даже в глазах потемнело…» она произносит уже за занавесом. В оставшемся световом уголке остаются Тригорин и доктор Дорн, который, листая журнал, тихо говорит, что Константин Гаврилович застрелился.

Было это за день до генеральной репетиции. Очередной прогон затянулся до самого вечера. Сил ни у кого уже не было. Отпуская актёров, Родюшин приложил руку к груди и попросил всех завтра хорошенько отдохнуть, чтобы со свежими силами одолеть очередной этап, при этом дольше свой взгляд задержал на мужчинах. Сам же поднялся к себе в «берлогу» с намерением немедленно лечь спать. Однако как ни пытался, как ни усмирял себя, сон не шёл. Потому что всё время думал о Даше. Как она? Где? Почему не отзывается на звонки?

* * *

К вечеру повалил снег. Шёл он густо и непреклонно, словно упреждая всякие сомнения, что это надолго. И всё валил и валил.

В десятом часу, наконец, позвонила Даша. Попросила выйти к служебному входу. Едва он спустился, двери открылись и вошла не иначе Снегурочка, до того Даша оказалась облеплена снегом. Вошла, отряхнулась, обтопталась, словно русского сплясала.

– Всё! – она подняла руку и повертела пальцами: кольца на руке не было. – Сронила-а колечко со правой руки.

То ли выпила, то ли душа трепетала, освобождаясь от тяжести.

Родюшин приобнял её, взял за руку и поцеловал в ладонь. Дашина ладонь пахла свежим морозцем, снегом и яблоком.

* * *

Генеральную репетицию провели за день до премьеры. Прошла она, к удивлению актёров, без сбоев. Те накладки, которые возникали по ходу спектакля, к игре труппы не относились. Куда-то запропастилось чучело чайки, потом его нашли почему-то в гримёрке Лунькова, но сам он клятвенно заверял, что и «руками к птичке не прикасался». Чуть подвела фонограмма – не вовремя взвыла собака да громче, чем следовало, в четвёртом акте зазвучала музыка. А у актёров всё удалось. Они просто сами дивились этому, памятуя другие генеральные, и – тьфу-тьфу – оборачивались через левое плечо.

19

В день премьеры Родюшин проснулся спозаранку. Рана болела. Сердце было не на месте. Прислушиваясь к своим ощущениям, он быстро оделся и поспешил в церковь.

Стоял свежий морозец. Снег под ногами скрипел и пахнул арбузом. Тут бы радоваться, что наконец сковало слякоть и не пахнет гниющей листвой. А его пронизывал озноб. Вспомнилась чеченская осень, подорвавшаяся машина с разбитыми арбузами и двое ребят из его взвода среди этой каши. Вот так же пахло арбузами, а ещё тротилом и кровью. Кровь смешалась с арбузной мякотью, и в сумраке было не разобрать, где мякоть, а где человеческая плоть.

Была среда – первый день рождественского поста. Родюшин отстоял службу, исповедовался, причастился. А ещё поставил три свечи: одну на помин души рабы Божьей Марии – тёти Маши, а две другие во здравие – Дашино и своё.

Из храма Родюшин вышел, когда стало светать. Дыханье мало-помалу выровнялось. Рана поутихла. Тревога до конца не прошла, но обрела иную тональность, став повседневной озабоченностью.

С утра Родюшин проверил технические службы, заглянул к осветителям и в музыкальную часть. А сцену лишь окинул взглядом – там только-только начали монтировать декорации.

* * *

Премьера собрала полный зал. Публика давно не видела классику, соскучилась по добротному русскому языку и раскупила билеты на несколько спектаклей вперёд. Директор потирал пухлые руки и хлопал себя по бокам, словно проверял потайные карманы: «Вот это да! Полный аншлаг!» Последнее слово он знал твёрдо, поскольку оно аукалось с доходностью.

Перед спектаклем Родюшину хотелось увидеть Дашу, может быть, услышать от неё что-то ласковое, обещающее, самому что-то сказать. Но приказал себе не делать этого. Как свою боль не передашь другому, так и свой крест надо нести самому. Эта мысль остерегла его и от каких-то напутствий и наставлений актёрам. Они профессионалы, сами всё сознают. Излишняя опека приводит к безответственности. Однако обошёл их всех – кого в гримёрке, кого уже за кулисами, при этом о грядущем спектакле ни с кем не заговаривал. У Стромиловой на пышном рукаве её блузы поправил складки, подумал – как ленты у венка, и тут же одёрнул себя: эк тебя! Луканиной поцеловал руку, она вскинула удивлённо брови, и он подумал, что этого делать не следовало, ведь Аркадина держит сына Костю на расстоянии. Олю Горникову приобнял, как младшую сестрицу, услышал, как громко стучит её сердце, поправил заколку в волосах, чтобы не рассыпались, погладил руку. Лунькову руку пожал. Портнова взял под локоть и прошёлся по закулисью, словно введя в ритм, – Портнов по темпераменту, как виделось Родюшину, превосходил своего персонажа. Вере Нелюбовой посоветовал показаться в этом нарядном золотистом платье дочурке, а может, и сфотографироваться с ней. Особо ласков он был с Тулинским, взяв его сухонькие руки в свои ладони. Юрию Глебовичу возвратили его привычную коляску, покрыв её по ступицы колёс большим песочного цвета клетчатым пледом, – странно, что раньше не догадались! – и он радовался этому, как ребёнок. Полежичу, заметив хрипотцу в его голосе, Родюшин дал леденец: «Это с эвкалиптом, – и пошутил: – Я ведь знаю, что у доктора Дорна, кроме валерьянки, ничего в