Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

просцениума. – Все они по большому счёту обыватели. Жизнь для них – лото, что их сводит за столом. А лото, стало быть, – подлинная жизнь. Я, понятно, немного утрирую. Но по сути-то верно. Из мешочка с лотошными бочечками судьба выкликает номера, сиречь годы человеческой жизни. Кому выпадает шестьдесят, кому восемьдесят, а кому всего двадцать пять. Но все они тратят свои ресурсы до удивления одинаково – в праздности, безделье и болтовне.

Дойдя до стены, Родюшин повернулся.

– Чем нынешние обыватели от них отличаются? Абсолютно ничем. Так называемый прогресс не влияет на образ мыслей, чувств и мироощущенья. У тех свечи, керосиновые лампы – у этих энергосберегающие лампочки. А жизнь – подлинный светильник, дарованный Богом, – они сжигают одинаково бездумно. В итоге, что от большинства остаётся? Чёрточка на памятнике меж датой рождения и датой смерти. Это и есть жизнь – жизнь большинства.

Он чувствовал, что говорит чрезмерно жёстко, и здесь это, может быть, неуместно, но остановиться не мог.

– Все они, наши персонажи, – обвёл взглядом актёров, – запутавшиеся в жизни люди. Их устремления, желания, усилия напоминают сказку о репке, только наоборот. В сказке к старику, который тянет репку, примыкают бабка, внучка и так далее, и сообща они-таки вытягивают этот корень квадратный, то бишь округлый. А эти что? Они ведь тоже хватаются друг за друга: Медведенко за Машу, Маша за Треплева, Треплев за Нину, Нина за Тригорина, Тригорин за Аркадину, а по сути за… пустоту. Тянут-потянут – вытянуть не могут. И не вытянут. Потому что не слышат друг друга. «Э-эй ухнем!» – они не споют. Они слушают только себя.

Тут Родюшин остановился и свернул в проход. Казалось, он возвращается на режиссёрское место, но нет – он не остановился, а пошёл дальше, вглубь, в сумрак зала.

– Самое страшное, – раздалось оттуда, – что в эгоизме погрязли женщины. Все они матери. Одни с изначала, другие в процессе. Но какие это матери! Аркадина отторгает Константина, своего сына. У неё что, маленькое сердце? Вроде нет. Оно вмещает Тригорина, массу вымышленных персонажей, включая шекспировских Джульетту и Гертруду, а сына – нет… Полина Андреевна – это несчастная жена, неудовлетворённая любовница, более чем странная мать. Она взывает к Треплеву, чтобы тот пожалел, приголубил её дочь Машу, взывает при живом муже Маши Медведенко, по сути, у него на глазах, как сводня. Маша, родившая от Медведенко сына, сутками не видит ребёнка, точнее, не желает его видеть, хотя чаду этому всего год и он, естественно, нуждается в матери.

Тут у Родюшина перехватило горло, дыхание сбилось, он закашлялся и с трудом справился с этим внезапным приступом. Хорошо, что в этот момент он, меряя шагами проход, находился в самой глубине зала и актёры не видели его муки.

– И наконец, Нина, – справившись с кашлем, продолжил Родюшин. – Она теряет ребёнка за пределами пьесы, об этом есть упоминание. Но теряет. Отчего? Да оттого же – от эгоизма, от одержимости страстью. Она возомнила, что главное для неё – сцена, хотя по пьесе неведомо, насколько она хорошая актриса.

Родюшин подошёл к сцене, оглядел актёров. Взгляд его задержался на Вере Нелюбовой, тихой и незаметной актрисе, которая недавно порадовала Родюшина глубиной и чистотой своих взглядов и чувств.

– Давайте представим вектор их судеб, персонажей «Чайки». Пьеса написана в 1896 году. До революции ещё два десятка лет. Большинство персонажей и реальных ровесников персонажей к той поре со сцены сойдут. Доживут Нина Заречная и Маша. Им будет за сорок. Как вы думаете, кем они станут, скажем, в 1918 году? Вера, кем станет ваша Маша? По какую сторону баррикад она окажется – за белых или за красных?

Вера от неожиданности вспыхнула, немного помялась, однако ответила громко и решительно.

– Если не сопьётся, станет управительницей именья. У белых или у красных? Скорее всего, у зелёных, где нет дисциплины и можно тешить своё самолюбие. Вполне могу представить её этакой атаманшей, которая палит из маузера направо и налево. Или же комиссаркой, которая ставит к стенке белых офицеров…

– Интересно, – оценил Родюшин и перевёл взгляд на Олю Горникову. – А что с Ниной станется?

Оля взглянула на Веру.

– Нина до такого не дойдёт, – и тут же перевела взгляд на Родюшина. – Она всё-таки станет большой актрисой. – Тут слышался явный вызов. – Не такой, как Комиссаржевская. Но тоже большой. Пройдя через страдания, она обретёт мастерство и раскроется в полную силу. После революции, возможно, покинет Россию и окажется где-нибудь в Париже, но, скорее всего, останется и, как вы недавно говорили об Айседоре Дункан, станет, может быть, валькирией революции.

Родюшин кивнул, ничего не сказал, но, глянув ещё раз поочерёдно на Олю и Веру, вдруг ясно осознал, что ищет выхода. И долгий монолог с резкими, подчас несправедливыми оценками персонажей, и блуждания по залу, и сердечный накат, и вопросы к актёрам – это всё поиски выхода. Он неотрывно думал о Даше, весь охваченный тревогой за её судьбу, потому и ворочал эти житейские и театральные глыбы, бросая обвинения и обществу, и времени, и, кажется, самой судьбе. И осознав, наконец, это, он поспешно завершил репетицию и тотчас устремился в церковь.

16

Как всего за сто лет разительно изменились человеческие нравы! Раньше, приглашая в гости, усаживали за ломберный столик, предлагая сыграть в штос или раскинуть пасьянс. Либо, как в «Чайке», в ожидании ужина играли в лото, выкликая: 90 – дедушка, 44 – стульчики, 11 – барабанные палочки… Или выходили в сад, дабы заняться подвижными играми – крокет, лаун-теннис, серсо…

А теперь? Нынче гостей завлекают коллективным экстримом: одни – на горные трассы, другие – на криминальную охоту с вертолёта, третьи предлагают гонки на «буранах», четвёртые зазывают в тир, где на выбор все виды оружия, включая, кажется, и гранатомёты.

В тир Родюшина пригласила Дюймовочка, хозяйка оружейной лавки. Предстоит годовщина «Ворошиловского стрелка» – её нового детища, и она хочет собрать друзей. Нет – решительно отказался Родюшин: на носу премьера, дел непочатый край. Но Ирочка-мортирочка была настойчива. Она звонила каждый день да не по одному разу. Пришлось согласиться. Хотя главным доводом стало то, что на приёме будет Даша.

Дашу Родюшин увидел сразу, прямо в вестибюле возле зеркала. Одетая во всё чёрное – чёрную юбку, чёрный джемпер под горло, – она казалась бледной. Возможно, причиной был этот контраст. А может, мертвенный матовый свет распоряжался её обликом и отражением. Рядом с Дашей стояла Лариса, она взбивала свою стрижку и нагоняла пряди на полные щёки. Её телесную полноту скрывала просторная пёстрая кофта.