Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

модификация – ничто так не совершенствуется в мире, как оружие. Один автомат, вернувшись к стойке, Панкратов протянул Родюшину, а с другим, скинув белую куртку на руки бармена, тотчас вышел на линию огня.

Стрелок он был опытный. О том свидетельствовали его повадки и манеры – короткие, чёткие и даже грациозные движения. В театре у директора Родюшину увиделись его рысьи глаза, теперь он поправил себя – это леопард, который уже выбрал жертву, напружинился и сейчас метнёт на цель свои когти.

Специальные ниши в стенах гасили звук, и всё-таки автоматный бой застал всех врасплох. Лариса ойкнула, зажала уши. Даша съёжилась и пригнулась, словно пули свистели над головой. Лишь одна Дюймовочка, привычная уже к пальбе, сохраняла спокойствие и даже хлопала в ладоши, словно рифмовала аплодисменты с выстрелами.

Панкратов стрелял короткими очередями, время от времени заглядывая в стереотрубу, что стояла возле стендового столика, и сделав, видимо, поправку, вновь бил по мишени. Рожок закончился. Не выпуская из рук автомата, Панкратов вернулся к стойке бара. Улыбка победителя свидетельствовала, что результатом он доволен.

– Ваша очередь, сударь! – повёл он стволом.

Родюшин мешкал. Не было никакого желания участвовать в этом состязании. Но тут он перехватил взгляд Даши. Что-то было в её глазах такое, что заставило его согласиться, словно от этого нечто зависело.

Выйдя на линию огня, Родюшин примерился. До мишени пятьдесят метров. Для автомата немало. Но и не много. В самый раз. Он откинул приклад, упёр его в плечо, стараясь не думать о предстоящей отдаче, перебрал пальцами, ощупывая рабочие поверхности автомата. Всё было по руке. Сняв предохранитель, он уже стал было поднимать ствол, но боковым зрением отметил какой-то тусклый блеск. Покосился. На ближнем столике лежала круглая баночка, она была пуста, а в перевёрнутой крышке от неё торчал свежий окурок. И крышка, и баночка были пробиты. Нет, он не ошибся, когда увидел спину уходящего человека, – это был тот самый парень, которого он видел в литчасти, брат Ларисы и сын Серафимы Андреевны.

Затянувшаяся пауза вызвала иронию:

– Давно не брал я в руки шашки, давно не целил из мелкашки.

– Да, – ответил, не оборачиваясь, на реплику Панкратова Родюшин. – Давно.

Сердце билось ровно. Руки были сухие. Он поднял автомат и, почти не целясь, всадил в мишень несколько коротких очередей.

Вскинул бинокль, услужливо поданный барменом, Панкратов. Но его неожиданно опередила Дюймовочка, выведя мишень на монитор.

– Вау! – воскликнула она. – Как гвозди!

Центр родюшинской мишени превратился в сплошное чёрное пятно, размежёванное небольшими просветами.

– Как гвозди, – повторила Дюймовочка, сверкая восторженными глазами. Панкратов осадил её взглядом и обратил лицо к подошедшему Родюшину, дескать, колитесь, сударь, откуда такие навыки.

Родюшин поморщился. Окружающие, верно, думали – от смущения, на самом деле – от боли, что пронизала всю правую половину туловища.

– Стрелковая рота, – нехотя пояснил он, откладывая автомат. – Каждый день на полигоне. Плюс полгода в Чечне.

Как смотрела на него Даша! Почти как тогда, когда он поведал ей о детдоме. Но как-то и иначе. Совсем другим было выражение у Панкратова, особенно когда он перехватил взгляд Даши. Родюшин увидел его висок и синюю пульсирующую жилку. Вот таким же свинцом пульсировала жилка на виске чеченца, который стоял к нему вполоборота, и моргни Родюшин, командир блокпоста, этот гяур прошил бы очередью и его, и его товарищей. Но он, старший сержант ВДВ Денис Родюшин, оказался тогда быстрее, хотя до конца и не уберёгся.

Приметив пульсирующую, похожую на свинец жилку на виске у Панкратова, Родюшин догадался, что спутал тому все карты. Ведь это он, Панкратов, подлинный хозяин «Ворошиловского стрелка» и всего прочего, собрал их сюда, чтобы продемонстрировать им всем, а прежде всего Даше свою волю, богатство, свою блестящую физическую форму. А вышло что?!

Топтаться дальше не имело смысла. Такие мизансцены Родюшин решал махом.

– Мне пора, – сказал он. Главное сейчас было не показать, что он едва стоит на ногах.

Засобиралась тут же Лариса – надо за дочкой в садик. А секундой раньше – Даша. Она не стала долго объясняться, сказала, что от грохота у неё разболелась голова, и первой направилась к выходу.

– Я отвезу тебя, – бросил вслед Панкратов.

– Не надо, – не оборачиваясь, ответила Даша, выставив на ходу локоть. – Я прогуляюсь с Ларой.

И никто из уходящих не видел, как сжалась от обиды и страха Дюймовочка.

17

Тот день начался наперекосяк. Это было 3 ноября – канун Дня всеобщего единства. Кто придумывает эти новые праздники и для чего? Охмурить народ? А он что, слепой – ничего не видит? Какое к чёрту единство, если кто в лес, кто по дрова. И в стране, и в театре. Нужно работать, вкалывать, а они праздники устраивают! И всякий раз эти праздники выскакивают совершенно неожиданно, как чёртик из табакерки. Вот и нынешний. Опять выпадает целый день, а там выходные. Когда репетировать? До премьеры по боевой трубе «господина импресарио» – три недели. А дел ещё – выше колосников.

С этими невесёлыми мыслями Родюшин появился на сцене, а там – извольте полюбопытствовать – пьяный Тригорин, то бишь артист Портнов. Размахивает длинными руками, что-то бормочет, острый нос покраснел. То ли ещё со вчерашнего не протрезвился, то ли по утрянке хватил, решив досрочно отпраздновать народное единение.

Что оставалось режиссёру? Прогнать. Прогнал да велел ещё объяснительную написать. Портнов вяло заругался, отмахиваясь обеими руками, но пошёл, бормоча, что он и вообще может уйти. Уйдёт, а пропасть не пропадёт. Такие, как он, на дороге не валяются, даже если и падают. Скоро Новый год, он в Деды Морозы пойдёт. Там платят будьте нате, не то что в театре. Последнюю реплику труппа, в целом не одобрявшая явление Портнова в нетрезвом виде, поддержала, кто-то кивнул, а Луньков – и что-то добавил.

Родюшин поманил Лунькова к себе. Нет, не реплика его интересовала. Он Портновым озадачился. Не знаешь, откуда чего и ждать. Успокоился немного с Луканиной – играет, срывов вроде нет, – так теперь этот – он с неприязнью посмотрел в темноту зала, куда скрылся Портнов.

– Алексей Ильич, – шепнул Родюшин, – вы навестите его. Канун премьеры. Коней на переправе не меняют. Вы поняли меня?

– Схожу, Геннадьич, – по-свойски отозвался Луньков. – Только давай без докладных. Меж собой. Отгул, прихворнул, мало ли…

– Хорошо, – кивнул Родюшин и тут же пристрожил: – Но завтра чтобы как штык!..

Утро Родюшин предполагал начать сценой с балаганчиком – театром Треплева. Теперь с уходом Портнова реплики Тригорина придётся взять на себя, тем паче что сам когда-то просил об этом. Но тут