Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

находил какие-то слова и каждого просил простить его, режиссёра, если что было не так. Особенно ласков был с женщинами. И те, растроганные и подвыпившие, тоже не сдерживали своих чувств. Луканина и Стромилова расцеловали его в обе щёки – одна слева, другая справа, или наоборот. Вера Нелюбова поклонилась по-русски в пояс. Он приобнял её и по-христиански троекратно поцеловал. А Оля Горникова, пылавшая жаром первого успеха, поцеловала его в губы, чем вызвала всеобщие аплодисменты. Правда, одобрили это, как заметил Родюшин, не все – он перехватил ревнивый взгляд Олиного однокурсника, Володи Лукина (тут же кивнул Даше, ты-то, надеюсь, не ревнуешь), и тотчас обратился к нему: дескать, а ну, Яков, запевай. И тот не замешкался:

Меж высоких хлебов затерялося

Небогатое наше село.

Горе горькое по свету шлялося

И на нас невзначай набрело.

Родюшин подхватил песню. А за ним и другие.

Ой, беда приключилася страшная!

Мы такой не знавали вовек:

Как у нас – голова бесшабашная —

Застрелился чужой человек!

Пели почти все, но большинство два-три куплета. Беда русских людей, что перестали петь родимые песни, в которых сердцевина народного духа. Произнося это, Родюшин взмахивал руками, словно дирижировал хором. Володя Лукин, наверное, тоже оборвал бы пение, если бы его не поддерживал Родюшин.

Суд приехал… допросы… – тошнёхонько!

Догадались деньжонок собрать:

Осмотрел его лекарь скорёхонько

И велел где-нибудь закопать.

И пришлось нам нежданно-негаданно

Хоронить молодого стрелка,

Без церковного пенья, без ладана,

Без всего, чем могила крепка…

Без попов!.. Только солнышко знойное,

Вместо ярого воску свечи,

На лицо непробудно-спокойное,

Не скупясь, наводило лучи;

Да высокая рожь колыхалася,

Да пестрели в долине цветы;

Птичка божья на гроб опускалася

И, чирикнув, летела в кусты…

В песне восемнадцать куплетов. Они с Володей не пропустили ни одного, ни разу не сбились и довели песню до конца. Впечатление это, разумеется, произвело. Но для Родюшина другое виделось важным: ведь эта завершённая песня и была, в сущности, окончанием спектакля. Он приобнял Володю, как старший брат младшего, чтобы не держал обиды, и похвалил его за игру: роль маленькая, но исполнил он её от души.

Тут подошла Стромилова.

– Откуда это у вас, Денис Геннадьевич?

Он догадался – о чём она: всё ещё, видать, держит его за столичную штучку и недоумевает, откуда у него такая тяга к русской песне.

– Из детдомовского хора, Сусанна Львовна, – ответил он, но ни голосом, ни взглядом не напомнил ей её давнюю реплику.

Обо всём этом Родюшин поведал Даше, сидя за кухонным столом, где, нарушив рождественский пост, уплетал домашние котлеты. Потом они перекочевали в постель. Спустя время вернулись на кухню и допили вино.

Подкралось незаметно утро, но оно не всполошило их. Радюшину не надо было спешить в театр – выходной, а у Даши занятия начинались вечером. О чём они говорили в эти покойные светлые часы? Обо всём. Но больше всего о премьере.

– Тебе принесли больше всех цветов, – отметила Даша.

– Это не как режиссёру, – отозвался он. – А как к памятнику Косте Треплеву.

– Не шути так, – серьёзно сказала она, даже глаза заблестели. – Пожалуйста, – и продолжала: – Женщина какая-то, вручая цветы, книксен сделала. Помнишь? – Даше важны были все обстоятельства и детали. – А девочка с бантиками!.. Прелесть! Несла розу, видимо, укололась и даже ойкнула, но при этом улыбалась. А вручила и пальчик лизнула – кровь, наверное, выступила.

– Тоже артисткой станет, – меланхолично изрёк Родюшин. – Так и становятся артистами, ибо «кровь» рифмуется с «любовь».

Он поймал себя на том, что говорит благоглупости – усталость всё-таки сказывалась, но поправляться и как-то сосредотачиваться не стал.

– А актёрам кому больше несли цветов? Наверное, Заречной – Оле?

– Да, – кивнула Даша. – Но и Серафиме Андреевне… Как она играла! – Тут же уточнила: – Как вы с нею играли! Ваш дуэт, когда она перевязывает Косте рану. Диалог по пьесе. Но вы словно ещё о чём-то говорили, помимо пьесы… Видел бы ты в этот момент нашу Ирочку.

– Дюймовочку?

– Она сидела с краю, а после первого действия попросила поменяться, села между мной и Ларой. Так ведь уревелась на этой сцене.

– Чувствительная барышня! – отозвался Родюшин. – Надо же! А я думал, она порохом пропахла. Всё уже нипочём.

Даша грустно поджала губы:

– Не-е, у Ирочки всё непросто, – она явно вспомнила о том, что было в тире, и тут же оборвала себя. – А Лариса-то! Руки наши Иринка переплела своими, мы соприкасались. Так на этой сцене у Ларисы рука стала ледяная. Веришь?! Я даже покосилась на неё. Лицо белое. Рука ледяная. Куда кровь-то ушла?

Спохватившись, что говорит о косвенном, Даша принялась расхваливать постановку, сценографию, музыкальное сопровождение…

Родюшин не перебивал её, но иногда слегка сдерживал.

– Это Чехова надо хвалить. Чехов – гений. В моём нынешнем возрасте Антон Павлович «Чайку» написал, а я всего лишь поставил.

Даша принялась с жаром возражать, словно кто-то третий непочтительно обошёлся с тем, что она приняла всем сердцем. Родюшин радовался и дивился. Что там в её глазах, где, как ему показалось вначале, нет донышка? Это вообще свойство влюблённой женщины или Дашина суть? И тут же заключил: суть. Ведь ни разу и ни о ком она не отозвалась небрежно, тем более пренебрежительно. Строго – да. Но при этом жалеючи. Как о матери.

Её искренность и нежность, её грация во всех движениях и жестах – даже когда она теряла голову, забываясь в его объятьях, – всё это наполняло сердце Родюшина восторгом.

– Сейчас я себя чувствую, как Чехов на Цейлоне, – сказал он каким-то курлыкающим, даже самому показалось, не своим голосом, когда они разомкнули объятья.

– То есть как? – утишая дыхание, сказала она. – И почему на Цейлоне?

– Там, возвращаясь с Сахалина, он встретил дивную индианку. Она до того очаровала и восхитила его любовью, что, вернувшись в Россию, он ещё долго вспоминал её.

– А когда женился на Книппер, у него такого не было?

Это Даша спросила время спустя, когда они уже успокоились, до донышка переплавив свою страсть.

– Не знаю, – пожал плечами Родюшин. – Семейная жизнь покрыта тайной… Едва ли… Есть свидетельства, что она ему была не верна. Однажды приехала к нему в Ялту, чтобы прикрыть свой грех. Ребёнок тогда не родился. Случился выкидыш.

Зачем это Родюшин сейчас говорил,