Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Сын Луканиной погиб двадцать девятого декабря в автомобильной катастрофе. По официальной версии следовало, что, сидя за рулём, он не справился с управлением автомобиля и врезался в железобетонную опору моста. В зальчике для прощания при больничном морге, помимо матери и сестры, присутствовали два широкоплечих молодых человека, которые прислонили к закрытому гробу венок от одноклассников – так значилось на ленте. На кладбище они не поехали.

А Родюшина после гражданской панихиды перенесли в ближнюю церковь, где состоялось отпевание. Священник, отец Агапий, которому Родюшин не раз исповедовался, ни на миг не усомнился, что раб Божий Дионисий тяжкого греха самоубийства не совершал, и отслужил отпевание по полному чину.

Даша стояла в церкви ни жива ни мертва. Голова поникла, глаза ослепли от слёз, сердце едва билось, и в какой-то миг ей захотелось, чтобы оно совсем умолкло, её наболевшее сердце, и так вдруг сладко стало от этой мысли и от этого желания, что она уже потянулась туда. Но ниже сердца вдруг что-то трепетнулось, будто пламя свечи в её руке, она вздрогнула, опустила правую руку на живот и повела взглядом. Рядом стояли Артём, единокровный брат, подруга Ирина. Рядом были Вера Нелюбова, Оля Горникова, Володя Лукин – актёры Родюшина, её сверстники или погодки. Даша тихо вздохнула, чтобы даже не ворохнулось пламя свечи, и подняла взгляд к иконостасу.

А высоко под купол, где парила душа Родюшина, возносился высокий чистый голос:

– Господи, омилуй! Господи, омилуй! Господи, омилуй!

г. Архангельск

Дочь Харона

Повесть

Часть первая

Стеша

1

– Ищу глину, из которой Бог создал человека.

Так и сказал – ни больше ни меньше!

И откуда он только взялся? Ещё вчера его не было. А сегодня, кажется, заполонил всю деревню. То на берегу, у кромки воды, перебирает камешки, то под угором, на песчаной выработке, где жёнки испокон веку чистят медную посуду, то возле печи, где хозяева берут «гнилу» для обмазки печей, а то на лугу, возле старой силосной ямы…

Вот там, у ямы, на мимоезжей дороге он и встретился ей, когда она возвращалась с отгонной дойки. Вот там и заступил дорогу.

Чернявый, не столько загорелый, сколько смуглый. И волосы ворона крыла и, как крылья – на два распаха, и брови – чёрные стрижи. И глаза в прищуре – уголья под пеплом, шевельнёт ветром – и пыхнут искрами.

По виду не здешний, не ближний. Синие штаны, синяя в клетку рубаха навыпуск с закатанными рукавами, босой. По облику залётный. Жиган, бежавший с зоны? Едва ли. И не цыган. Манеры иные. Как у артиста, что ли.

Вот тогда он и сказал эту фразу, начав знакомство:

– Ищу глину, из которой Бог создал человека.

Стараясь не подавать виду, что испугалась или растерялась при появлении незнакомца, она пожала плечами и шагнула в сторону. Он повторил её движение, опять став на пути.

– Как тебя зовут?

– Степанида.

– Стеша, Стеня, стало быть.

Она кивнула:

– Стешей зовут, Стеней – нет.

– А я варяжский гость. Слыхала о таком? Ха-ха-ха. Шучу. Роман. – И без перехода: – Хочешь, тебя слеплю?

Он вытащил из брезентовой сумки, перекинутой через плечо, кусок глины и стал мять. Мял левой рукой. А правой стал водить, шевеля пальцами, словно затягивая в ладонь воздух. Потом, не оставляя глину, пальцами обеих рук сделал рамочку, щурился-жмурился, приседал. Большим пальцем сделал «во» – это, поняла Стеша, он замерял. Потом принялся жамкать глину обеими руками. Подступил ближе. И вдруг коснулся её щеки. Ладонь была шершавая от глины, но тёплая. Стеша не шевелилась. Надо было отпрянуть, но она не могла, словно какая-то неведомая сила усмирила её.

А он вновь провёл ладонью по её щеке, тронул подушечками пальцев упрямый лоб («не зыркай исподлобья-то, не зыркай», корила, бывало, бабушка). И лишь когда коснулся шеи и мочки уха, в котором мерцали скромные серёжки, она, наконец, прянула, мотнула сердито головой и побежала без оглядки в деревню.

Странно! Стеша поймала себя на том, что то и дело выглядывает в окно – не в то, так в другое, чтобы отыскать его. Где он сейчас? Что делает? Куда идёт?

А уж когда оказалось, что Роман остановился у бабы Офимьи Павловны, чья изба в первом ряду, чуть вкось от их дома, Стеша и вовсе потеряла покой. Вернётся с фермы или с отгонной дойки – и первым делом в переднюю: не видать ли?

В этом окне не видать? А в боковом? Да вот же он. Идёт из-под угора, на плече лопата, а в старом подойнике куски глины. Не успела, кажется, глазом моргнуть, он уже на Фимином звозе.

«Ишь какой прыткий! – Не столько осуждая, сколько дивясь, думает Стеша. – И там, и тут, и вон где». Непривычно это для деревни, где всё неспешно да неторопко. Дивление мешается с лёгкой тревогой, словно за ближним лесом ворошится гром.

Стеша, не отрываясь, поглядывает из-за белой занавески. На верхней площадке звоза лохань, корыто, вёдра. Плещет вода. Стучат о металл шматки глины. И посреди всего этого – он. Голый по пояс. Мышцы ходуном ходят. Долгие волосы гайтаном забраны. Мнёт глину, она меж пальцев змеится. Он скалится, словно с клубком гадюк играет, а потом вдруг бац – на столик шлёпает этот клубок – и начинает его обтяпывать, вытягивать, завивать.

Что он замыслил? Страх как охота узнать. Недолго мешкая, Стеша ладится проведать. Да, сделав шаг, осекается. Это ведь не за спичками-солью к порядовой соседке. Тут надо иначе. Будто ненароком. Да не самой. А коли позовёт. Стало быть, что? Надо ему показаться на глаза. Как? А к реке, по воду. Сделала снова шаг и опять осеклась. Другой раз – ноги в калоши, а то и в опорки, даром что в назёме – и под угор. А тут – нет.

Кинулась к зеркалу – долгому да резному, огляделась. Волосы сено-солома, подрубленные по весне, отросли, можно косицу заплетать, но она смиряет их гребёнкой, что радужкой охватывает голову. Нет, гребёнку надо снять, пусть будет россыпь. Чёлка уже по брови. Может, подрезать? Нет, лучше на распах – вот так и так – костяным бабушкиным гребнем, на пробор, как у той польской актрисы. Конопушки детские потихоньку пропали, али молочко камышовое помогло – чуть на скулах ещё рябят. Нос? Нос как нос – ни прямой, ни курносый. Кабыть, в пору.