Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Молодость беспечна и бессмертна. А ещё любопытна. Утянув голову в плечи, хоронясь за тятиной спиной, Стеша украдкой оборачивалась то направо, то налево. Возле силосной ямы его нет. В выработке тоже. А ну как уехал? Сердце дрогнуло, зачастило. Неужели?!

Комариным зудом затянул с верховий мотор. Или показалось? Стеша покосилась вправо – а и впрямь катер, вон под Лявзино. Уже и явственнее – осиной тягомотиной слышится. А потом уже и сердитым оводом задребезжал, что бьётся в стекло, ища выхода.

Оглянуться Стеша не решилась. Только когда мотор сгас и катер явно ткнулся в деревенский берег, она наклонилась и обернулась. На катере трое. Эва! Сам директор за рулём, он из речников, вот и предпочитает дороге реку.

С ним, похоже, электрик. А третий… он, Роман. Сердце Стеши опять пыхнуло, но уже иначе, а под горлом будто жаворонок запел-защекотал. Не уехал, стало быть. Здесь, здесь он.

Снова зыркнула. Что-то выгружают – ящик какой-то чёрный и вдвоём – электрик и Роман – несут в угор, а директор отчаливает. Он правит у них второй год. Старожилы ему мало известны, он с работным людом знается. Хотя мог бы привернуть к этому берегу да отдать последний поклон вечной труженице Калисте Ивановне – такой укор явно читался в глазах деревенских старух. Похоронный карбас прошелестел по песку и ткнулся в берег. Тятя передал ей правильное весло. Стеша упёрлась в береговину и стала одерживать карбас, который сильное прибрежное течение норовило сдвинуть с места.

Меж тем выгрузка затянулась. Оказалось, что деревянные ступени полой водой снесло и берег загладило. Пришлось, орудуя лопатой да топором, настраивать земляную лестницу, пока не достигли сохранившихся досок. Уже только после этого вынесли из карбаса гроб.

Поднимались в угор со смирением и сторожкою. Верхние держали домовину на руках, нижние – на плечах. Да пришёптывали по пути, прости, дескать, Калистушка, коли малёхо и тряхнём. Ну да покоенка и сама не раз вздымалась с ношей по этому пути, ведала что к чему. И душа её, надо думать, столь же смиренно следовала зыбким маревцем, соглядая своё ветхое вместилище.

Могилу ещё с вечера выкопали те же ухватистые крепкие жёнки Фруза да Катюня. Глина подсохла под ясным солнышком да низовым ветерком, и теперь её природная краснота померкла, словно приноравливаясь к облику усопшей.

Заупокойную с листа, сложенного восьминкой, прочитала бабушка. Она читала над всеми почившими, так уж повелось. Её учительский голос, негромкий, но ясный и милостивый, как кто-то однажды сказал, по общему мнению, и соответствовал таким минутам. Давай, Никитична.

Стеша с детства слушала бабушкины сказки, в школе – её уроки, но тут бабушка читала как-то иначе, словно не пересказывала историю, а напутствие вела. И в этом напутствии слышались и жалостно-торжественные ноты, и одновременно утешные звуки, и даже наставительные. Не всё Стеша разбирала. Но одно услышала ясно: «Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни…» И про себя повторила: «Не убоишися…»

Гроб покоился на слегах возле могилы. Старухи крестились. Алевтина, стоя на коленях, склонилась над матерью, слёзы текли по её лицу не переставая, тихие, без рыданий да стенаний слёзы, они скатывались с подбородка и падали на материнский белый платочек, что венчиком мерцал над её светлым лбом.

Склонил голову тятя. Седые виски, белёсая щетина, складки на лице резче, чем обычно. Оно и понятно. Свежая могила будоражит своё. Тем более что всё рядом. Вот он, крест, под которым покоится его жена и её, Стеши, маменька.

Над кладбищем летел канюк. Его тоскливые крики усиливали скорбную тишину и сердечное смятение. Старухи мелко закрестились. Фруза и Катюня горбились у гроба, словно стесняясь своей крепости и не зная, куда деть натруженные красные руки.

Поминание завершилось. Бабушка подняла взгляд от листа. Какие необычные глаза у неё были. Не просто строгие, или торжественные, или ласковые – такие Стеша видела. А, как говорят поэты, исполненные тайны. И в лице покойной тайна была. В нём не осталось и следа давнишней и мучившей Калисту Ивановну болезни, оно разгладилось, стало светлым, каким-то благостным, а на губах её бледных явственно чудилась – не диво ли? – тихая улыбка, словно там, за гробом, она что-то видела.

* * *

На поминках Стеша за столом не засиделась. Съела кутью поминальную, выпила кисель и бочком-бочком ушла за перегородку. Здесь стояла кровать Калисты Ивановны, а в углу мерцала божница. Стеша взяла с полки небольшую серую тетрадочку. Это был рукописный молитвенник, на обложке которого стояла дата – 1907.

Писанный разными почерками и чернилами, молитвенник, видимо, переходил по наследству. Начало, выведенное синими чернилами ясным каллиграфическим почерком, принадлежало, скорее всего, грамотному и образованному человеку. Примерно с середины было писано детской или старческой рукой – то и дело встречались фиолетовые кляксы, буквы – то мелкие, то крупные – валились вкривь и вкось. А концовка была заполнена печатными буквами. Они легко читались бы, если бы не чернила. Блёклые, не иначе наведённые на саже, они едва уже угадывались. Единственное можно было понять, что эти записи делались в очень скудные времена.

Стеша вернулась к началу молитвенника. Прочитала «Символ Веры». Не всё поняла. Зато дважды повторила про себя одну строку: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века». А потом ещё раз шёпотом.

И так ей захотелось, чтобы сейчас разомкнулись стены и появилась в своей горенке Калиста Ивановна, живая и кроткая. И ещё, конечно, маменька, столь рано её оставившая. Глаза отуманились. Стеша села на лавку возле окна и долго глядела на реку, пока окрестности не обрели очертания.

«Воды уже устоялись в берегах – море было спокойно и зеркально. Он вгляделся в это зерцало и нашёл, что такой облик даст тому, кто здесь поселится.

А река навела на другую мысль. Луна – небесный балансир – стронет её, река потечёт в море, закатится луна – река кинется вспять. А в полнолуние река и вовсе закуражится, то устремляясь в объятия моря, то противясь ему. Вот в этом и будет характер той, кого Он задумал следом».

Этот текст заворожил Стешу. Она догадалась, что это не молитва. Тогда что? Взгляд её потянулся к реке. Река за окном была спокойна. Она текла к морю. А Стешины мысли кинулись вспять, куда давно-давно возила её бабушка.

…На патефоне кружилась пластинка. Звука не было –