Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

головка с иголкой лежала в гнезде. Зато на пластинке глиняная расписная фигура – девушка и парень. Старушка, слепившая и расписавшая пару, называла их кавалер и барышня и поясняла, что называется эта игрушка «Кадриль». На голове кавалера краснела плоская шляпа, будто он был гриб-боровик, а у барышни – белый капор, больше напоминавший тятин выцветший треух. Стеша крутила заводную ручку. Пара кружилась. А хозяйка домика, в котором они с бабушкой поселились, махонькая, чуть больше Стеши старушка, пела-приговаривала жалостную песню:

Мамашенька ругала

За милого дружка.

Сама про то не знала,

В кого я влюблена.

Люблю дружка смертельно,

Жалею всей душой,

А он, дурак бессовестный,

Смеётся надо мной.

Не смейся, друг любезный,

Не смейся надо мной,

Тебя Господь накажет

Несчастною судьбой.

Не ветер в поле свищет,

Военный гром гремит.

На фронт поехал милый —

Сердечушко болит.

Никто так не сражался,

Как милый на войне.

Он пули не боялся,

Он думал обо мне.

И вдруг письмо печальное —

Мой миленький убит.

И весть от Божьей Матери —

Он во поле лежит.

Была бы птичкой-пташечкой,

Слетала бы туда,

Все косточки собрала бы,

Во гроб бы поклала.

На том на самом месте

Построила бы храм

И стала бы монашкой

Служить подённо там.

Монашкою жить можно,

Но как дружка любить?

Ведь мне по гроб жизни

Его не позабыть.

Иссохну от печали

И в гроб сойду сама.

Но вдруг он не узнает

Среди других меня.

Заступница Благая,

Несчастной помоги,

Ведь я изнемогаю

От этакой любви.

Старицу звали Уля, и, как потом объясняла бабушка, пела-рассказывала она собственную историю. Жених её скончался от ран в Первую мировую войну, она так его любила и так убивалась по нему, что ни на кого более не смотрела и осталась на всю жизнь одна. А чтобы от одиночества и печали не сойти с ума да на хлебушек заработать, стала лепить из глины игрушки. «Вон сколько у меня детушек!» – обводила она взглядом полки, на которых стояли красовитые и ещё не расписанные полканы, медведи, коты-баюны, коровушки-бурёнушки.

А ещё Стеше запомнилось, что в избе той были какие-то учёные. Оба в очках и при бородках. Разглядывая Улины игрушки, они о чём-то спорили. Детскому тогдашнему уму было невдомёк, о чём они рассуждали. Уже после спросила у бабушки.

– Ишь ты, помнишь?! – удивилась бабушка. – Сколько тебе лет-то было? До школы ещё. – И, помолчав, стала объяснять: – Это давний спор. Древние люди считали, что земля плоская. Вот те учёные и гадали, из какой поры та или иная игрушка пришла, которая из них древнее. Из «плоского» она мира или уже из «круглого»? А Уля-то – экая уж умница – ни тому, ни другому ведь не поддакнула. Земля, говорит, на ногах слоновьих да на хвостах китовых вертелась. Это у Господа был скудельный круг. Сотворил Он на круге том всякой твари по паре, а потом человека и евонную жену, Адама и Еву. Была земля райским садом. Но попутал их дьявол, обличьем змей. Ослушались они Господа, съели яблоко с запретного дерева. Господь осердился, лишил их рая. А из скудельного круга слепил дёжу, а в неё опару заложил. Вот опара-то поднялась, ровно житный колоб, и стала земля круглая. Адам и Ева пошли по ней искать утраченный рай. И до сей поры ходят, потому что земля круглая и конца у неё нет, а стало быть, нет конца и поискам.

Тут бабушка поправила себя:

– «До се ходят» – так сказала Уля. Это её слова. – И добавила следом: – Она ведь на ходу всё сочинила. Вот как игрушки те являлись из-под её рук, будто сами, так и эта история. Прямо на ходу про дёжу сочинила. Учёные-то те, ежели помнишь, попритихли. Ни слова ни полслова в ответ. Так их баба Уля заворожила…

3

Поминки ещё продолжались, а Стеша потихоньку, сказавшись только бабушке, ушла. Дома переоделась в буднее, прибралась в своей горенке, принесла на завтра охапку дров, глянула ушаты – пора было идти за водой.

Фимин звоз был закрыт. К реке шла неспешно, под угор спускалась, не бежала, боясь расплескать поминальное состояние.

Воду набирала с мостка. Наклонилась с ведром и вдруг кожей почувствовала, что кто-то на неё смотрит. Вскинулась, поспешно одёрнула подол. Он. Стоит близ мосточка, улыбается. Когда подошёл? Почему не услышала? Осердилась.

А он будто оправдывается:

– Я ведь в разведке полевой служил.

Ступил на мосток, обошёл Стешу, слегка приобняв, – её аж в жар кинуло. Ну, охальник! А ему, кажется, хоть бы что. Зачерпнул другое ведро, поднял оба. Она поспешно сошла на берег, чтобы не заступать. Вся раскрасневшаяся, жаркая, хоть в воду полезай. А ему и невдомёк, что она так распалилась. Или что-то и сам почуял?

Поставив вёдра на камешник, Роман разогнулся:

– Слушай, Стеня, увидел глину… Это ведь из заречья. – Он отковырнул кусочек с киля карбаса.

– Кабыть, везде такая, – всё ещё горя и сердясь, отозвалась она.

– Не скажи. – Он помял кусочек глины. – Тут особинка, – и снова без перехода: – Съездим?

У Стеши перехватило дыханье.

– Не могу, – сдавленно ответила она. – На дойку пора.

– Ну а после? – не отставал он. – Спать не буду, коли… не погляжу, – он с паузой подобрал последнее слово.

Стеша помешкала, покатала носком башмака белый камушек, испытующе глянула на него исподлобья:

– Вот с коровами управлюсь – тогда, разве… – И потянулась к вёдрам.

– Я помогу, – опередил он.

– Обойдусь, – уже мягче сказала она.

– Да ладно тебе, – отозвался он и, перехватив вёдра, ходко и, казалось, играючи, попёр в угор.

По дороге выяснилось, где Роман пропадал. Стеша не просила. Он сам рассказал. Вчера с полудня он ушёл на центральную усадьбу. Раз есть десятилетка и кабинет химии – должна быть муфельная печь. Директрисы на месте не нашёл, зато узнал, что её муж – глава совхоза. К нему и направился. В кабинете у директора толпился народ. Все что-то требовали или просили. Директор подписывал разные бумаги и одновременно говорил. Роман, не теряя времени, достал блокнот, сел сбоку