Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

вышел из-за кустов навстречу повозке тихо и мягко. Стеша обмерла, вглядываясь в его лицо. Улыбается. Да не так, как спервоначалу – озоровато и почти охально, – смиренно и повинно. Сблизились. И вожжой бы его перетянуть, охальника. Да рука не поднимается. А он уже на телеге, что называется, посидим рядком да поговорим ладком. А тут на пути, как приглашенье, – свежая кошенина. И копна распластанная, будто кто специально перину раскинул. Карько – смирный, понятливый конёк – к другой пошёл, потянув воз. А Роман подхватил её на руки – у неё аж дух перехватило – и в эту перину опустил.

6

Глиняные фигурки – обожжённые и необожжённые – ярусами мостились на покатости звоза. Площадками для них служили широкие доски, которые подпирались берёзовыми полешками. И всё это собрание напоминало не то болельщиков на трибунах стадиона, не то певческую капеллу на сцене филармонии.

– Ты будешь моей отборочной комиссией, – сказал Роман. – Курсовая, конечно, не выставка, но отбор надо вести со всей строгостью. Поняла?

Стеша кивнула. Роман подал ей несколько листов бумаги.

– Это ярлыки. Клади подле лучших работ.

Стеша осторожно пошла вдоль рядов, чтобы, не дай бог, чего-нибудь не задеть. Упадёт какая фигурка, разобьётся, ведь не воротишь. Она прошла два неполных ряда и развела руками – ярлыки кончились.

– Э-э, детка, – покачал головой Роман, – так дело не пойдёт. Ты слишком щедрая. Тут надо жёстко… Ну-ка, собери бумажки.

К тому, что Роман в одно мгновение превращал кусочек глины в какой-нибудь образ, Стеша немного привыкла, хоть изумляться и не перестала. Но ведь он и себя то и дело преображал, словно сам был той пластической глиной. Вот и сейчас. Достав из кармана жёлтый светофильтр фотоаппарата, он ловко приспособил его в левой глазнице наподобие монокля. Ни дать ни взять столичный сноб – завсегдатай выставок и салонов. Однако серьёзный строй при этом не изменил.

– Образ вашего директора оставим ему. Пусть взирает на себя и делает выводы. Верно?

Стеша кивнула.

– Ты ведь увидела здесь характер?

Стеша опять кивнула.

– Нет, ты скажи. Что именно ты увидела?

– Ну, – Стеша замялась и повертела пальцами.

– Спесь, чванство, а то и самодурство. Верно?

Стеша закивала.

– То-то, – поднял палец Роман, блеснув «моноклем». – Ну, с директором решили. Теперь с Аликом вашим разберёмся. Бугром. Бригадиром. – Он кивнул на бутылку, в которой был заточён скукоженный до гриба Веня Пиликин. – Там, – Роман мотнул головой в пространство, явно подразумевая педагогический совет, – этот иллюзион едва ли одобрят. А потому, что? Оставляю этого мальца из бутыльца вашему славному животноводческому коллективу. Может, под воздействием разящей сатиры этот обормот на молоко перейдёт.

Статуэтку вздыбленного коня Роман пометил ярлыком.

– Тут есть пластика, порыв. Это учтут, – не столько, видать, ей, сколько сам себе пояснил автор.

Бюст тяти – тот, что с лопастью весла на уровне лица, он тоже пометил бумажкой.

И опять задумчиво и словно для себя:

– Харон – в схорон. Его воспримут. Это вне времени. И одновременно – тут тавро времени.

Стешу Роман лепил дважды. «До», как она про себя называла, и «после». «До» – чуть исподлобья, на уровне груди – пугливо-настороженные кулаки. А «после» – голова чуть откинута, глаза с прищуром, улыбка тихая, загадочная, а в зубах – словно невидимая соломинка. Эту «после» он оставил для неё.

А ту – «до» – поднял и сразу понёс заворачивать в мешковину. Похоже, на эту работу он возлагал свою главную надежду.

* * *

Отвезти изделия на почту они условились с вечерним удоем. Для этой цели Стеша подменилась на две поездки подряд. Накануне она купила на почте несколько посылочных ящиков, а ещё договорилась с почтарём Павликом Типисевым, хромым, похожим на подростка мужичком, чтобы он до их приезда не затворял почту.

Однако дорога в Опалёво опять затянулась. Отворотка заманила на лесную поляну. И просто невмоготу было миновать свежий стожок, который выглядывал из-за дремучих ёлок.

Павлик их не дождался – почта оказалась закрыта. Пришлось, сдав молоко, ехать к почтарю на дом и уговаривать его, чтобы он отворил контору и принял посылки. Дабы улестить его, Стеша заранее приготовила кулёк пряников. Павлик побурчал для виду, но отказать не посмел, а взяв костылёк, покорно пошёл на службу.

Ящики изнутри Роман обложил жгутами сена, охапку которого выдрал из бока стога – того самого.

– Будут пахнуть тобой, – шепнул он, ладонью направляя звук, чтобы слышала только Стеша. А Стеша так вспыхнула, что на обратном пути опять сомлела и опять позволила унести себя в остожную клеверину.

Вернулись они уже в потёмках. Пока ехали на конюшню, пока распрягали Карька, а потом ставили в стойло, похоже, стало светать. Идти в деревню было уже не с руки. Заночевали на сеновале конюшни.

* * *

В тот день, вернувшись с центральной усадьбы, Роман принёс вина. Посуды под рукой не оказалось – слепил из глины две плошки и наполнил их.

– Глина – всему начало и всему конец. И человек из неё, и могила человека.

О смерти он говорил как-то не так – это Стеша отметила ещё раньше – небрежно, без почтения и страха. Но при этом не играл, не бравировал, как это делают юнцы.

Мало того, Роман принёс с повети череп, который слепил, видать, накануне – глина ещё не подсохла – и попросил сфотографировать его. Кого он изображал в этой сцене? Понятно дело, Гамлета – кто ещё в мировой классике так обходится с черепом?!

Он вытянул череп на ладони и произнёс классическую фразу: «Бедный Йорик!» В этот момент она и должна была запечатлеть его. Стеша сделала, как он просил. Но вернув ему фотоаппарат, почему-то заплакала.

– Ну, что ты, глупенькая, – приобнял он её и хлебнул вина. – Все там будем. Это же аксиома.

Тут она уже просто разрыдалась. Маменьку вспомнила – покоенку. И вот в этот самый момент что-то остро кольнуло под сердцем.

Это было в тот день, когда Роман сходил на центральную усадьбу и получил заверенную печатью сельсовета справку об окончании практики.

7

…И вот он уехал. Теплоход, не дождавшись, когда рассеется туман, отчалил и тотчас скрылся в молочной пелене. Только долго ещё раздавались, постепенно угасая, гудки туманного горна. А Стеша, затаив дыхание, ловила эти звуки, словно это был его голос, её милого, далёкий, но такой сладкий. Словно угасая, он шептал ей тайные, а то и запретные слова, и её охватывала дрожь, и руки сами собой скользили вниз живота и мяли платье.

Последующие дни превратились в одно сплошное ожидание.