Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Дедовы инструменты Ася-Стася оглядывала с интересом, но словно понимала, что они не для неё. Кухня да животинка – это бабино, мамино и её, а вот это всё – топоры, молотки, пилы, эта скамеечка с железной пирамидкой, на которой отбивают косы, – это дедово, мужское.

Но больше, конечно, Ася проводила времени в жилой части избы, особенно в передней. Её занимало всё. Посуда праздничная в резном светлого дерева буфете. Платья и пальто в тёмном платяном шкапу. Комод с точёными балясинами, в котором хранилось бельё. Зеркала в резных рамах, в которых она отражалась. Часы с боем, их было двое – большие настенные и накомодные. Фотографии в рамках, они висели в простенках. И, конечно же, окна.

За окнами открывались чудеса. Казалось бы, первое лето не оставило ничего в младенческой памяти – на исходе его ей было всего пять месяцев. В открытых окнах колыхались белые занавески, резные тени бросала листва рябины и черёмухи, залетали с гудением шмели. Но во взоре дитя осознанного понимания не возникало. Какая память у младени! Сон, плач, если мокро, да поиск материнского соска с белой усладой. Ан нет!

Под Новый год Стеша продышала на морозном стекле пятачок. В обзоре темнела Фимина изба, тот самый памятный звоз… Она отвела взгляд, расширила пятачок ладонью и, пока стекло не затянуло мутной изморозью, прислонила к нему дочурку.

– Ж-ж, – произнесла Ася, словно вспомнила мохнатого шмеля, который в июле нанёс визит, желая познакомиться с юной особой. Стеша почти не удивилась.

– Он снова прилетит, – заверила она дочку. – Новым летом. Вот увидишь.

И Ася увидела шмеля. Она обрадовалась, кажется, не столько новому визиту, сколько тому, что мама выполнила своё обещание. Оттого радость вылилась не столько на шмеля, сколько на маму-волшебницу. Она обнимала маму, чмокала её в нос, в лоб, в щёки, отчего Стеша так хохотала, что с улицы поспешила бабушка, а с повети, отложив заделье, – отец.

То второе лето было полно дивных открытий. Ася-Стася-Тася уже вовсю говорила. И не просто слова. Это была уже осознанная речь. Само собой, много вопросов, но и какие-то – без преувеличения – умозаключения.

Впервые Стеша вывела дочурку за околицу. Хотя кто кого вывел?! Крыльцо избы, всё, что вокруг, включая лужу посерёдке заулка, парники в огороде, грядки, шест скворечника, поленницу под звозом, – всё это было уже обследовано и усвоено. И однажды, взяв маму за руку, дочка повела её по дорожке, которая выводила в противоположную от реки сторону – к лесу. Они миновали коровник и телятник, вышли на поля и дальше – к овину.

Овин этот давно уже не использовался, потому что перестали сеять зерновые даже на фураж. Пучки лежалой соломы, ни зёрнышка – всё подобрали мыши-полёвки. С перекладин под сводом свисали несколько звеньев цепи – здесь в былые годы после отжинок молодёжь устраивала качели. Створы ворот от сквозняка заскрипели, а казалось, скрипит цепь и доносятся ликующие бесшабашные голоса. Стало грустно. Стеша потащила дочурку наружу. Чем бы порадовать Асю и себя? Тут неподалёку – помнилось с детства – была земляничная полянка. Ну-ка, ну-ка, где ты, земляничка? Первой увидела ягоды востроглазая дочурка. А и то! Она же ближе к траве-мураве. Ягодки Асе понравились – и видом своим, и ароматом. Жаль, мало оказалось. Подняла взгляд – на кустах полно тёмно-синих, потянулась к ним.

– Нет, Тася, – покачала головой Стеша, – эти нельзя. Волчьи ягоды. Ядовитые.

Возвращаясь с прогулки домой, заглянули на конюшню. Лошадей осталось немного. Конюх Манефа Игнатовна ковала Партизанку – немолодую, а потому смирную лошадь буланой масти. Во рту у хозяйки конюшни – ухнали – ковочные гвозди, только кивнула. Забив последний ухналь, оглядела подкову и – к кобыле:

– Как обновка, Партизанка? – голос густой, мужиковатый. Партизанка, словно заказчица обувной мастерской, притопнула ногой и помотала большой головой, дескать, больно добро, хозяйка.

Манефа поднялась со скамейки и потрепала девочку по голове:

– Хочешь, Настюша, посидеть на лошадке? – даже голос у жёнки помягчел. Та аж запрыгала от предвкушения. Кобылка, обласканная хозяйкой, застыла в боевой готовности и приняла на себя маленькую наездницу с подобающей мерой ответственности. Ведомая Манефой под уздцы, она сделала несколько ровных шагов, попутно отогнав хвостом овода. Шлепок хвоста частично достиг Аси. Она немного испугалась, но тут же всё поняла и погладила кобылу по шее:

– Исанка, Исанка.

– Ишь ты, какое имячко! – отозвалась Манефа. – А и впрямь лучше. А то язык сломаешь… Теперь и я так буду звать. Слышишь, Исанка?

Кобыла в знак согласия кивнула и даже совсем по-молодому всхрапнула, чем привела Настёну в восторг, она аж в ладоши захлопала.

Первое большое путешествие настолько вдохновило дочку, что она без умолку рассказывала о нём сперва бабушке, для неё уже пра, а потом ещё раз деду. Те, не перебивая чадо, слушали да улыбались.

2

Лето на Севере короткое. Надо многое успеть, чтобы уверенно встретить зиму. Посевная, сенокос, уборка – это само собой. А по дому-то… Надо дров наготовить, печку обиходить. Надо баню побелить да мохом, где птицы повыдергали, проконопатить. Да медную посуду – самовары, тазы, рукомойники – дресвой очистить. Да большую стирку устроить – перестирать нательное и постельное бельё да кофты, рубахи и платья. Да верхнюю одежду просушить, выбрав погожий день и развесив всё на огороже. Да перины, одеяла, подушки прокалить на солнце, а матрацы набить свежим сеном… Дел прорва.

И всё это между фермой, дойками, полевыми работами, сенокосом, повседневной обрядней.

Времени на дочурку оставалось мало. Но Стеша не скаредничала. Лучше по хозяйству чего не сделать, чем дочурке чего-то недодать.

Ходили они в Долгую раду – морошковую болотину, где остро и пряно пахло багульником. Ася сама рвала янтарные спелые ягоды, очищала их от звёздчатых кукульков и посылала в рот. Ягоды были крупные, помещались только по одной. Счастливая улыбка озаряла замурзанную сладким соком мордашку. От наслаждения она аж жмурила глаза. Глядя на дочку, и Стеша не скрывала радости – до чего отрадно матери видеть здорового, весёлого и счастливого ребёнка. Разве она в ту тревожную осень, когда завязалась в ней новая жизнь, могла предположить такое?! А мысль, что Асеньки у неё могло не быть – такая смута тогда владела ею, эта мысль бросала в жар, стыд охватывал, и она, некрещёная, твердила тогда: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

А ещё Стеша сводила Асеньку к Мельничному ручью. Это вверх по течению в версте от деревни. Дорога тянется по