Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Что же не так? Может, спешу, резко меняю форму, не давая глине одуматься, свыкнуться с обретённым? Или, наоборот, медлю, растягивая и усыпляя её память, отчего теряется сам смысл.

Стеша огладила передник, смахнула крошево подсохшей глины. Руки замерли на животе. Вот. Она, жёнка, ведь тоже была сосудом. Неведомая сила занялась в ней и стала расширять жизненное пространство. Не кулак – нет, сила мягче цветка, ромашки мягче, невесомей одуванчика. И эта одухотворённая сила медленно, но неуклонно созидала этот сосуд, в котором занялась новая жизнь. Медленно вращалась земля, как её гончарный круг, и она, Стеша, вращалась вместе с нею. И одновременно внутри неё шло вращение, заданное Вышней волей. Не веретено с пряжей, которое всё круглилось, вырастая в клубок, – сгусток живой пульсирующей плоти, который раздвигал форму своего материнского сосуда.

Стеша загребла пятернёй новый комок глины, медленно размяла его в ладонях и, глядя в угол, где с недавних пор замерцала икона, опустила его на серёдку скудельного круга. Всё она делала так же, как и прежде, и всё же иначе. Рука её обернулась тем дитём, которое ворочалось, раздвигая жизненное пространство, в её утробе. Пальцы её, словно ручки-ножки, голова и туловище ребёнка, мягко раздвигали плоть глины, чуя перемены в толщине сосуда. Это было до того осязаемо, что она физически почуяла ту давнюю уже боль, что пронизывала и раздвигала её чресла.

И ведь вышло! И ведь получилось! Сердце, понятно, трепетало, дыхание сбилось, словно не в мыслях, а опять наяву, только-только изойдя на крик, искусав до крови губы, она совершила главное женское дело.

Сосуд получился, конечно, не видный, не красовитый. Он походил на приземистого да конопатого деревенского мужичка. Но стоял прочно. Осталось его обжечь да проверить, не течёт ли.

Когда кувшин прошёл огни и водяные испытания и не лопнул и не потёк, Стеша поставила его на обеденный стол и достала из буфета серебряную ложечку. Собрались все: и бабушка, и тятя, и дочка. Лица у всех были любопытные, озабоченные и немного торжественные. Даже непоседливая Настёна терпеливо ждала. Стеша подняла кувшин, поднесла его к уху и постучала по нему ложечкой. Кувшин отозвался. Понятно дело, не серебряным, не хрустальным и даже не фарфоровым звоном, однако весело и протяжно, словно ручеёк. Воды в кувшине не было, но память о ней, звонкой и заливистой, в нём существовала.

Заслышав этот звон, Настёна захлопала в ладоши. Бабушка перекрестилась. Тятя улыбнулся, спрятав улыбку в усы. А в груди Стеши поселилась радость – тихая, как тот звон, новая радость.

С тех пор так и пошло – не было дня, чтобы Стеша не садилась за гончарный круг. Научилась делать мелкие солонки и большие дёжи, крынки, горшочки, кружки. Умудрилась сотворить целый чайный набор – шесть чашек с блюдцами и заварочный чайник. А выглядели-то они так, словно шоколадом облитые.

А какие тарелки у Стеши выходили! Лёгкие, что фарфор, и прочные. Со временем форму стала менять. Не просто тарелка, а словно красно солнышко с лучами, или тарелка-луна, а то тарелка-полумесяц. А детскую посуду стала украшать фигурками зверушек. Тут ей помогала Настёна. Вылепит дочка белочку – мама приспособит вместо ручки для чашечки. Слепит дочка птичку-невеличку – мама посадит её на ободок чашки, из которой можно есть пшённую кашу.

Такие «фигуристые» изделия особенно хорошо расходились. На ярмарке в райцентре, куда Стешу пригласили как народного мастера, какой-то искусствовед, как он представился, назвал поделки Стеши «ноу-хау» и посоветовал запатентовать их. Что это такое, Стеша не поняла. Зато догадалась, что в её посуде соединяются традиция и современность.

Патентов на ярмарке Стеша не получила – одну только грамотку, похожую на газетную четвертушку, зато выручила немного денег, распродав всё, что привезла. На радостях накупила подарков: дочке сластей да акварельные краски и цветные карандаши, тяте – рубашку в синюю узкую полоску, как на фотографии с покойной мамой, а бабушке – валенки да иконку Иоанна Кронштадтского, которую ей посоветовали купить во вновь открывшемся храме.

Постепенно ремесло Стеши обрело знатоков. Стали поступать заказы. Знай, тятя, только глину поставляй!

Трудилась Стеша много, но не уставала. Наверное, потому, что работа была не однообразной и они с дочкой всё время что-нибудь придумывали. Когда надоедало вертеть посуду, лепили игрушки. Слепила Стеша Басёну, раскрасив любимую коровушку по памяти.

И медведку слепила с пестерём. А из пестеря-то заплечного кто выкуркивает? Да Ася-Настасья – вот кто. А ещё на припечке колечком глиняный кот-баюнок. Одно ухо наружу – слушает. А под ухом – мышка, словно колыбельную ему поёт: «Спи, коточек, засыпай, нам, мышатам, не мешай лакомиться кашкой, запивая бражкой…»

Но самое удивительное случилось впереди. Год уже на третий-четвёртый изготовила Стеша поделку, которой и сама поразилась. Это были две крынки, две сферы, которые, соединившись ободами – Стеша их долго подгоняла одна в одну, – образовали шар. Да не просто шар. Когда Стеша изготовила подставку – это были три кита, – получился земной шар. Предки представляли землю-матушку плоской, покоящейся на слонах да китах. Стеша своей работой соединила былые знания с новыми, чем удивила-порадовала народ на новой ярмарке. Но это было ещё не всё. Из тех двух открывшихся сфер-крынок появился сам Колобок – масляный бок. Так представила его Стеша. Глаза – семечки тыквенные, рот морковный. И рассказала ребятишкам, облепившим её стол, старую сказку. То-то было радости в их глазёнках! А Стеше за мастерство и выдумку вручили на ярмарке первый приз – небольшой холодильник.

5

Опорой в семье, что матица в избе, всегда была бабушка – весь житейский свод на ней держался.

Горожаха горожахой, а за полвека деревенской жизни всякой обрядне и ремеслу научилась, управлялась не хуже коренных насельников. И у печи, и в хлеву, и на повети – везде поспевала. Мало того, коренные уже сами к ней за советами тянулись. «Научи, Мария Никитична». Именно так – Мария, а не по-деревенски – Марья. Со школы это повелось. Ране у доски учила уму-разуму, теперь повзрослевшим ученицам, дородным жёнкам, давала уроки у печного шестка, показывая, как лучше сделать сочень для калиток потоньше, да чтобы он потом слегка хрустел, а колобки – воложными были.

Но вот перевалило за семьдесят – стала сдавать Никитична. Появилась одышка, ноги ослабели, суставы стали болеть. «Ране лётала – никакой устали, – нарочито по-деревенски говаривала она. – А ноне и не скрянуться, тоснёт всё». Сперва-то она так сердилась, а потом уже оправдываться стала.

Что делать? Пришлось Стеше браться за повседневную обрядню. Вставала