Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

появились. Что он говорил, Стеша не поняла, вся сосредоточившись на лице, на глазах его. «Перформанс… Инсталляции… Новое слово в искусстве…» Стешу обдало жаром. Как тогда. Она покосилась на дочку. Та смотрела на неё пытливо и внимательно. «Он?» – спросила глазами. «Да», – кивнула Стеша.

Вот с той поры и поселилась в сердце Степаниды тревога. Потому что в глазах дочери затаилась новая мысль. Пока невнятная и ей самой, но направление её было определённое: надо ехать к отцу, ехать, а там видно будет…

7

С отъездом Насти деревня резко пошла на убыль. Вот стояла она, словно изба, старая, но ещё матёрая, а вытащили из стены клин – скрепу невеликую – и похилилась постройка, потекли осыпью стены, перекосило трубу, осела поветь, заднюю часть повело на сторону… Так и деревня. Жёнки, вчера ещё работные, отступали от повседневных забот, иных забирали в города дочери-сыновья, а кого и внуки. А иные, отлежав свой срок в бессилии, убирались на погост.

Настя приехала на родину через год, прожив дома каникулярное лето. Однако исход деревни это не остановило. Даже и тем летом, светлым да погожим, спровадили на деревенский жальник двух жёнок, да ещё каких – Фрузу Маленьгину да Катюню Гаревских, коим, казалось, не будет износу. Ране, бывало, именно они копали могилы покойным соседям, теперь им самим выстилали последние усыпальницы.

И делала это Настя, последняя уроженка деревни. А уж через три года здешних насельников можно было пересчитать по пальцам одной руки. Это когда Настя вновь приехала на лето. И по переду, и на задах стояли заколоченные избы. И её охватила оторопь при виде таких стремительных перемен.

К той поре Насте пошёл двадцатый год. Она расцвела, похорошела. Её крепкая деревенская стать загадочно сочеталась с тонкими чертами лица и природной смуглостью. Светлой чёлкой, вольно, но продуманно распущенной, она напоминала себя в подростково-угловатую пору. Но породистый с лёгкой горбинкой нос и трепетные губы свидетельствовали, что это уже барышня.

Настя окончила вечернюю школу, начав её по совету отца с седьмого класса. И затем поступила на подготовительные курсы, чтобы подготовиться к экзаменам в институт. Какой институт, особенно не распространялась – связанный с искусством. Будет ли она после этого лепить-рисовать, отвечала односложно: как получится.

Об отце её Стеша не расспрашивала. Гордость мешала. Захочет – скажет, нет – ладно. А о том, что дочка просто стеснялась рассказывать о своей столичной жизни, мать не догадывалась.

Те условия, которые создал Насте отец, в деревне и не снились: на всём готовом, одета-обута – думалось ли когда о таком. Тем острее было чувство затаённой вины. И все свои молодые силы, всю свою любовь и жалость к родным Настя вкладывала в хозяйские заботы. Косила, стирала, мыла полы, обихаживала баню, шоркала дресвой посуду – с утра до вечера исполняла повседневный деревенский круг.

На исходе того лета, когда Настя собралась уезжать, донеслась весть, что в родные места вернулся Фёдор Ляпунов. Четыре года о нём не было никаких вестей. И вот открылось: был ранен, попал в плен. В живых оставили только потому, что увидели крепкую мускулатуру. Вылечили, отвезли в дальний аул, заставили выполнять самую тяжёлую работу. Кормили досыта, но держали взаперти, подавляя волю теснотой и темнотой. Но воли Фёдор не утратил и однажды бежал.

Эту весть Стеше сообщила новая почтальонка Зоя. Что было делать? Передала слово в слово дочери. Ответу не удивилась, и всё же…

– Что, мама, я ему скажу? Поплачу вместе с ним, погорюю. А дальше? Он, наверное, ждёт чего-то… Но у меня ведь к нему ничего… И тогда, когда девчонкой была, не было… А теперь и подавно. Ну, молодец, ну, герой, одолел плен! Но я-то, мама?..

И права была дочка, а всё же не так как-то надо было.

Настя уехала на другой день, причём отправилась дальней дорогой, через леспромхоз, явно остерегаясь пересечься с Фёдором. А он, ровно почуяв что-то, или почтарка сказала, назавтра заявился в деревню. Матёрый, поперёк лба шрам, русый волос пробит сединой – мужик мужиком.

Поклонившись, поздоровался с отцом:

– Здравия желаю, Фёдор Иванович!

А к Стеше – без имени: тёта, как называл спервоначалу.

Зайдя в избу, выставил бутылку водки. Стеша накрыла стол в передней, такому гостю грех не оказать честь.

Сидели долго. Рассказывал о своей истории Фёдор неохотно, всё про Настёну пытал, дескать, вспоминала ли Ася меня? Как не вспоминала, отвечала Стеша. Бутылку Фёдор усидел почти один. Они с отцом едва пригубили.

И, спускаясь с крыльца, опять про Настю спросил, ведь мысли о ней и согревали его все годы рабского плена.

– Да как не вспоминала, Феденька, – отозвалась по-матерински Стеша, – и писала, и ревела, и в военкомат ездила… Всё было, Федя. Да ведь жить-то надо. Ты не гневись на неё. И прости… А пару себе найдёшь. Ты же у нас герой. И жених первый.

8

В трудах-заботах минуло ещё пять лет. В последнее лето Настя наведалась в деревню только в конце августа – у неё была двухмесячная практика – и уехала, погостив всего неделю.

К той поре деревня совсем опустела. Следом за Настей снялись две порядовые соседки – Агриппина Онохина и Катюня Токарева – родичи увезли их на моторках в райцентр, бабки уже едва ходили – всю минувшую зиму Стеша возила им на чунках воду с реки.

Как вспоминала потом Степанида эти стёжки да прорубь! Она бы и десятерым, кажется, возила воду, только бы жили рядом соседи. Глянешь в окно: и в той избе печка затоплена, и над этой дымок клубится. А вон и котофей от порядовых соседей по снегу крадётся – дозорит кого или мышку-поползуху под снегом учуял?

А теперь с осени темно и пусто. Избы округ заколочены, срубы набухли чёрной сыростью. Ни дымка, ни звука колодезной цепи. Только дождь да лихой ветер дерёт доски с крыши. И на всю деревню – лишь они с отцом одни-одинёшеньки.

До этой осени тятя крепился. То вон венец нижний у бани сменил, то чунки новые сладил – бельё на реку таскать да воду для бани. Да и рыбой постоянно потчевал. Как сплавится с дорожкой до мыса и обратно, глядишь, щука, а то и две ульнут. Тут тебе и жарёха в ладке, тут тебе и заливное. Худо ли?

А с осени что-то сделалось с тятей. Стал подолгу залёживаться в кровати, ел мало, телевизор не включал. На вопросы дочери отвечал односложно: нет, ничего не болит, всё хорошо, спасибо, сыт…