Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

– Досадно. Мы же с ним вместе начинали. У него же были такие находки. Помнишь, Стас, как он приехал с последней практики? Это на Севере… Какие работы привёз! Харон с веслом, помнишь? Эти пустые глазницы и глаза, отпечатанные на весле. Вещий посох! Это же и на диплом пошло. А девушка какая – лесная дикарка, глаза исподлобья. Сама природа. Здесь – смотрел – этого ничего нет. Для тех церберов, – он кивнул на подиум, – это вчерашний день.

– А они – гости из будущего… – криво ухмыльнулся первый.

– Из преисподней, – мрачно заключил бритый.

Церемония открытия закончилась. Зрители разбрелись по отделам зала, а подиум всем гамузом – на банкет.

Стешу окликнул Лёва.

– Степанида Фёдоровна, нам наверх.

– Нет, Лёвушка, – покачала она головой, – устала. Мне бы на боковую.

– Жаль. Мэтр может огорчиться.

– Ничего, переживёт.

– Как знаете. Вот ключ от кодового замка. Я показывал. Сейчас вызову машину – вас отвезут…

2

С утра следующего дня первым появился Лёва. «Мой секретарь, мажордом и мой телохранитель, – представляя Лёву, пояснил накануне Роман и, смекнув, что она чего-то не поняла, добавил: – Не-е, охоты на меня нет… Лёва доставляет мою телесность домой, когда она бывает нетранспортабельна…» Из чего Стеша почему-то заключила, что живёт Роман не в этом большом здании, а где-то в другом месте.

Лёва известил, что сегодня предстоит брать Крымский вал. Так и сказал:

– Сегодня, Степанида Фёдоровна, берём Крымский вал. – Смекнув, что ей невдомёк, пояснил: – Банкет в Союзе художников. – И добавил, что надо быть наготове в два часа.

Представив только на секунду большой зал, застолье, Стеша похолодела. На выставке хоть можно было уйти в тень куда подальше, а тут на виду, да рядом с незнакомыми людьми, да не зная, что сказать, как взять в руки нож и вилку… Нет, это не для неё. Сославшись на усталость и головную боль, она отказалась. Голова и впрямь болела, чего не случалось прежде. Но главное – не хотелось в людскую суету.

– Побуду здесь, – тихо сказала она. Ей очень хотелось остаться одной, даже забыться, может, уснуть. Только вот куда было деться от себя? Тотчас обступили, словно наяву, вчерашние голоса, побежали мысли, словно мураши, даже тело зачесалось.

Вспомнилось, как приехала сюда. Как Роман встретил её. Как она сомлела. Это же надо, четверть века пролетело, больше, а ровно и не расставались. Это он так поставил себя – не она. Но ведь она подчинилась ему. «Деревенская тетёха, – Стеша попыталась себя оправдать, – что тут поделаешь…» И тут же окоротила себя. Да нет, такой и городскую, и любую бывалую охмурит – не моргнёт. Вон он как держался на выставке! Ровно король, которому никто не смей перечить. Мягкий, ласковый, но рука – молотобойца. Ладно, липла к нему та леопардовая – нажмёшь в одном месте, как вспучится в другом, ровно на спущенном шаре. Но он ведь подходил и к другим, и они льнули к нему, как к магниту железные опилки.

Её он подхватил сзади. Приобнял за талию и тут же поздоровался с каким-то бородачом, оказалось – сокурсником. Тот, показав на мальчика, смирно стоявшего возле него, заговорил о детях. Вызвал на разговор Романа, спросив о дочери. Роман не замешкался. Обращаясь к собеседнику, он, само собой, имел в виду и Степаниду. И что же Стеша услышала? Да, дочка учится в художке. Но с третьего курса у неё экономический профиль.

– Готовлю для «Сотбиса».

– О как! – отозвался собеседник, он-то, по всему, знал, о чём речь.

– Она у меня всю экономику ведёт. Талант.

Последнее слово как-то успокоило Стешу. Но немного. Порывалась тут же спросить, где дочь и когда она, мать, увидит её. Но Роман словно ускользнул от разговора, тем паче что его окликнул Лёва, приглашая на встречу с кем-то из мэрии.

Тут Стеша запоздало подумала о Лёве: надо было давече его спросить. Но тут же отказалась от этой мысли: он человек зависимый и едва ли станет распространяться, о чём ему не положено.

Стеша ходила из угла в угол своего московского прибежища, и взгляд её постоянно натыкался на декорированные стены. Это были большие стрельчатые окна, за которыми расстилались сады, виды какого-то южного, может быть, итальянского города. Не фотообои, которые она видела в иных деревенских избах, аляповатые и пёстрые. Настоящая живопись, искусная и сочная. Но всё равно эти окна были ненастоящими. Настоящим оказалось одно скрытое окно (не окно – оконце), на которое Стеша наткнулась совершенно случайно. Оно было вмонтировано и вписано в эту живопись как бойница замка, представленного на переднем плане.

Она не сразу поняла, коснувшись этого места рукой. Окно размером не более форточки отворилось. Она растерялась от неожиданности, решив, что что-то испортила в декорации, и даже захлопнула его. Но, одумавшись, отворила вновь. И что же она увидела за этим маленьким потаённым окном? Напротив оказались высокая кирпичная стена с зубцами и башня. Она сразу догадалась – кремлёвская стена и кремлёвская башня. Не главная – одна из кремлёвских башен: кирпич, зелёная кровля, какое-то железное навершие.

О том, что в центре Москвы площади дорогие, Стеша слышала и по телевизору, и из здешних разговоров. Она, конечно, осознала, чего стоило это заполучить и во что это обходится. Но какого-то почитания ко всему этому не испытала.

Стеша снова легла, немного подремала. Потом встала, вскипятила чаю, извлекла что-то из холодильника. Еда была незнакомая и казалась ненастоящей. Поела-попила без аппетита.

Мысли вернулись ко вчерашнему дню. Настоящее и ненастоящее – об этом на все лады говорили в микрофон и ещё больше – в зале. Стеша ходила от работы к работе, но мало где останавливалась. Сварные конструкции кусков железа, каких-то осей и штанг не привлекали внимания. Железные отливки – какие-то ядра, подобие сгустка мускулов или распоротой брюшины – тоже. Лёгкие конструкции, подвешенные к перекладинам ангара, кружились, как новогодние игрушки, но не завораживали. А изображение «Кентавра» – так значилось на табличке – вызвало оторопь: не конь о четырёх ногах – туловище на одной птичьей лапе с когтями, а вместо человеческого лица – клюв.

Что действительно привлекло Стешу, так это зарисовки из армейского альбома, о котором давеча говорил сослуживец, – «Шрам Афгана». Экспозицию открывала цветная фотография. Внизу красным – название, а всё остальное пространство занимала спина, которую наискосок от левого плеча до правого бедра пересекал рваный шрам.

Стеша похолодела. Она помнила этот шрам, и не только взглядом. Да столь явственно, что у неё всё сжалось внутри, а живот скрутило ужасом. Чуть глубже