Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Тут встал человек, сидевший по левую руку от юбиляра. Тишина не прервалась, но сменила тональность, обретя какое-то иное звучание. Сразу стало понятно, что это не кто-нибудь, а хозяин той эмблемы, что над застольем, вернее, того чёрно-белого пса, что послужил основой для эмблемы-бабочки, потому что на нём был соответствующего пятнистого узора чёрно-белый жилет.

Хозяин, меценат-покровитель, не вещал об искусстве и месте юбиляра в иерархии мастеров. Он вещал о собаке, говорил о своём псе, которого звали Жакоб, и о том, какой это был выдающийся в своём роде мраморный дог.

– Средний размер в холке у таких псов – восемьдесят сантиметров, у сук – семьдесят. А у Жакоба – сто сантиметров и вес – центнер, сто килограммов. Встанет на дыбки – два метра, хоть в баскетбол играй.

Выступавший сделал паузу, дабы, видимо, придать особое звучание дальнейшему.

– У Жакоба было большое сердце, и в прямом, и в переносном смыслах. Но век мраморного дога невелик – восемь лет. Это был наш единственный друг. Роман Иванович воплотил его в мраморе, и теперь образ Жакоба венчает его усыпальницу в нашем поместье. Теперь у него впереди вечность.

В глазах говорившего стояли слёзы. Глаза окружающих были сухи. Только Роман кивнул да показательно склонил голову, выразив сочувствие заказчику.

Пауза была недолгой. Кругом загомонили, зазвенели посудой. Это вызвало неприязненную реакцию хозяина почившего дога – не восприняли, выходит, его сердечной боли. И тогда, чтобы сгладить неловкость, Роман приобнял его.

– Эк он, – донёсся справа от Стеши шепоток.

– А что ты хочешь?! – отозвался другой слева. – Такие заказчики на дороге не валяются.

– Ну, не знаю…

– Да зна-а-аешь… Мы с тобой перед таким цыганочку с выходом сбацаем…

– Ты меня не пристёгивай, – шёпот справа усилился, но прежней уверенности в нём не было.

Тут высвеченный внезапным приливом света в глубине заиграл камерный оркестр. Он располагался на специальном подиуме. Флейты, валторны, скрипки выводили классические вальсы и менуэты. Потом несколько песен спел цыганский квартет. А затем завёл что-то томное эстрадный оркестр.

Соседи слева и справа от Стеши переместились поближе к юбиляру: не то запечатлеть свои восторги, не то погреться у денежного огня. Зато завертелись какие-то потёрханные хлопцы, изображая молодечество и явно готовясь пригласить Стешу на танго. «На безрыбье…» – оценила себя Стеша. Тут подвалил какой-то кудряво-патлатый с гитарой, не то цыган, не то вольный стрелок. Раздался перебор гитары и какой-то напев: «Ещё плечи твои подлежат целованью…» Вот тогда Стеша тишком-тишком вышла из-за стола, поднялась на антресоли и юркнула в свою-дочкину келью.

Кто-то потом стучал, кажется, Роман, но она не открыла.

4

Юбилейное гульбище, похоже, угасало. На четвёртый день в мастерской собралось совсем немного народу, человек десять. Они расположились за обширным столом, который начинался под площадкой антресолей, подпираемой массивными квадратными столбами. Кто накрывал – скорее всего, снова обслуга – Стеша не видела, Лёва позвал её, когда уже всё было готово.

Стеша коротко окинула застолье. Полдюжины мужчин, в основном, похоже, ровесники Романа, наверное, самые близкие, две женщины средних лет – вот и все, кто тут был.

Стешу посадили возле одной из женщин. Это была крупная особа с правильными чертами лица и гладко зачёсанными русыми волосами. Так было условлено или получилось само собой, но соседка взяла над Стешей опеку, она накладывала в тарелку Стеши то, что выбирала и себе.

Они уже выпили и обносили рюмки по новой.

– Второй тост за любовь! – воскликнула другая особа – яркая брюнетка, эдакая пиковая дама в расцвете лет. – Налей, налей бокалы полней!

У неё было хорошее контральто, и Стеша заключила, что это одна из оперных или опереточных певиц, голоса которых доносились и до Стешиной глухомани.

Компания явно пыталась себя расшевелить. Заводные голоса раздавались то в одном углу стола, то в другом. Но усталость сказывалась – тут собрались самые стойкие бойцы, которые участвовали в этом марафоне с самого начала. Впрочем, выпив ещё, зашевелились, старые дрожжи забродили, и пошло-поехало.

Верховодил, как и положено, юбиляр. Где голосом, где жестом Роман подавал команды, и всё совершалось согласно его воле и прихоти. То песня, то спич, то весёлая или слегка скабрёзная история. Какое же это здоровье надо иметь, чтобы в таких годах колобродить? Или у них в Москве так принято? Стеша окинула взглядом застолье. Да нет – усталость заметна: у мужчин круги под глазами, склеротические пятна на щеках, у женщин – некоторая одутловатость. Но всё не сдаются, хорохорятся, словно молодяжки.

Певучая дива, точно почуяв Стешино недоверие, спела песню на итальянском. Да так задорно и весело, что публика, в том числе и Стеша, от души захлопала. Голос был дивный. Что есть, то есть, благосклонно приняла певица аплодисменты и восклицания.

После тоста и питейной паузы спела и соседка Стеши. Голос у неё был грудной, глубинный. И гитара в её умелых руках ладно вторила. А что звучало-то? То, что певала, бывало, бабушка, а тятя подпевал.

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит,

То моё сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит.

Песня была негромкой, но до того задушевной, что сердце Стеши и впрямь застонало. Она кинула взгляд на Романа. Не просто вопрошающий – когда же? – а умоляющий. Но он свой поспешно отвёл, в очередной раз уклонившись от ответа.

Обескураженная и раздосадованная, Стеша неожиданно для себя выпила большую рюмку водки, что оказалась под рукой. В голову сразу ударило. Она испугалась, тотчас осадила себя. Этого ей только не хватало – охмелеть да голову потерять!

Тут негромко запел чернявый, похожий на цыгана мужчина напротив. Запел, оборвал, стал подбирать что-то иное. Но развернуться ему не дали. Гитару перехватил другой человек. Он сидел ближе к Роману. Бородка клинышком, круглые очки, типичный интеллигент. Опробовав пару аккордов, он потянулся к юбиляру и что-то ему сказал. Тот ответно хмыкнул, возможно, дал согласие. А этот вдруг яро ударил по струнам и не столько запел, сколько запокрикивал:

Паровозный гудок завоет,

И появится в лузе тьмы

Грязный поезд-сперматозоид —

Это значит, вернулись мы.

Это значит, в полуденном зное

Мы полезем из всех щелей —

Дети, внуки, правнуки Ноя,

Источая смрад и елей.

И опять, извиваясь в трансе,

Паровозную жизнь кляня:

«Надоели чужие транспорты,

Надоело других пленять,

Надоело искать кого-то,

Надоело чего-то