Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

сколько ни шоркай. Хлопнула дверью. Поспешила к избе. С крыльца кинула взгляд в сторону Опалёва, где мглилась церковь. Туда! Выбора у неё не было. Но каким путём? Рекой? Нет, пока столкнёшь лодку, навесишь мотор, да заведётся ли он, да сколько придётся пробиваться через шугу… Лучше пешем. Земля ещё не задубела, но уже твёрдая.

Собралась Степанида живо. Тятины кирзачи с парой толстых вязаных носков. От бродней отказалась – грязь, похоже, подсохла. Пальтюшка тёплая, поверх неё дождевик, не столько от дождя, сколько от ветра. Кинула взгляд в окно. Что ещё? В утренней медленной мгле простирался луг. Секач! Луг давно зарос матёрым, выше человеческого роста борщевиком. Утренниками его побило. Но секач не помешает. Перекрестившись на красный угол, где с вечера теплилась лампадка, Степанида кинулась за порог.

Давно ли, кажется, по-над берегом стелилась ровная укатанная-утоптанная дорога?! Ещё лет пятнадцать назад Настя в школу по ней бегала: «Личный рекорд, мама, сорок пять минут». Да и не диво, коли нет дождя, в лёгких кроссовках одолеть за неполный час четыре километра. А нынче что?

Дорога затянулась травяной дурниной, тропинки-веретейки ушли в небыль. Всё захватили поганый борщевик – трава-железница да кусты ивняка. Ноги то и дело соскальзывали в ямы и колдобины, и Степаниду, теряющую равновесие, кидало на кусты, ветви, и колючки хлестали по лицу, обжигали щёки и глаза. Тяжко было одолевать эти вёрсты. Но она не то чтобы не замечала этого, а будто намеренно нарывалась на препятствия, болью и ожогами усмиряя свою гордыню. Потому что именно этим – гордыней – терзали её недавние памяти.

Вот, беспамятная, она буйствует на кладбище, готовая в своём безумстве разрыть тятину могилу, вызнять гроб и унести родимца домой. «Чаю воскресения мертвых, – гугнит она, – чаю воскресения мертвых». И в храме твердит то же, переходя на крик и коря священника, что он не подсобляет ей. Почему же он, отец Николай, который ежедень произносит «Символ веры», отмалчивается и не то с укоризной, не то с жалостью на неё глядит?

«Господи, помилуй! – беспрестанно твердила теперь Степанида, продираясь сквозь береговые кусты, рубя налево и направо секачом. – Господи, помилуй!» Но беспощадная память не умолкала. Завершение безумства – домовина, которую Степанида себе сколотила, взявшись помирать.

Степаниду обдало жаром. Горели щёки, теснило грудь, сердце билось гулко, словно птица в стекло. А нутро, наоборот, знобило, словно душа сжалась до макового зёрнышка.

В Опалёве было пусто. Ни одной души не встретилось на пути. Перед храмом Степанида остановилась, утишила сердце, перевела дыхание, взглядом коснулась церковного креста, что мерцал в вышине, перекрестилась.

Двери храма не скрипнули. Отворив тяжёлый створ, Степанида оставила сапоги у порога и в одних носках шагнула внутрь. Вглубь пойти не посмела, остановившись у дверей.

Служба шла. Батюшка стоял перед алтарём и творил молитвы. Один во всём храме, он, как капитан, нёс повседневную вахту. Печаль за безбожие охватила Степаниду, но и тихая радость и умиление. Как хорошо-то! Всё в мире зыбко и ненадёжно, а церковь-матушка стоит и не колеблется.

Мостясь на самой корме церковного корабля, Степанида обратилась в слух. Чтение молитв перемежалось перезвоном кадила. Запах ладана сюда не достигал – его отгонял сквозняк, который никак не удавалось окоротить, даром что стрельчатые окна были покрыты двойной толстой плёнкой. Сейчас под ветром плёнка выгибалась и слегка хлопала, а пламя свечей гнулось и стелилось.

Вот так же согбенна, как свечной огонёк, была и Степанида. Она не чувствовала холода своих заколевших ног, вся обращённая в трепет. И смиренное тепло постепенно охватило её душу.

С последним поклоном батюшка обернулся. Он, видать, не столько услышал, сколько почувствовал, что в храме кто-то есть. Стеша уже не медлила. Она кинулась к алтарю и, более не в силах сдерживаться, пала на колени.

– Батюшка, прости меня, дуру грешную! Прости, батюшка!

Священник, не говоря ни слова, развернул её, стоящую на коленях, лицом к алтарю и сам опустился на колени рядом.

– Господи! Прости и помилуй рабу Твою Стефаниду. Не отринь её упования на Твою милость. В отчаянии и безумстве творила она хулы, Господи. Отряси памороки с неё, рабы Твоей Стефаниды. Не оставь ея, как ты не оставил кающуюся Магдалину. Дай укрепы её духу, рабы Твоей Стефаниды. Будь опорой и защитой в её дальнейшей жизни и помыслах.

Вот так он сказал, отец Николай. Ни капли укора не было в его взоре. Только кротость и сострадание.

3

Баню Степанида затопила уже на четвёртый день. До того никакого продыху не было. Что значит оторваться ненадолго от дома. Дел накопилось выше охлупеня.

Из церкви Стеша прямоходом направилась к Зое-почтарке, которая на время отъезда взялась приветить её козу. Зоя-то увезла Милю на катере. А ей, Степаниде, пришлось берегом вести.

Миля встретила хозяйку укором, пошто, дескать, бросила, отдала чужим людям? И всё дулась, упиралась, даже когда спускались с опалёвского увала. Угор-то вниз несёт, а она знай копытит поперёк хода. Вот же вередина! Ну да вышли на заросший ивняком луг, а потом на битую дорогу – присмирела. Не до того уж. Не скопытиться бы, не пасть поперёк дороги. И уже жалобно стала мекать, словно дитя малое: возьми, мама, на ручки.

Ухайдакались они с Милей, добираясь домой, вусмерть. Так пластом и пали обе посередь прихожей – ни пить, ни есть не нать, дай только покою.

На другой день Стеша обустраивала Милину стайку. Проконопатила на зиму углы. Настелила свежей соломы, кинула сена в кормушку да парева навела – Миля и ожила. Худо-бедно даже и молока баночку нацедила.

А к вечеру на поживанье-зимованье заявилась Мурка. Тощая, драная, но живая. Сидит на подоконнике – ждёт особого приглашения.

– Где-ка шлёндрала-то? Тоже, небось, до Москвы лётала? – укорила её Стеша, да, почуяв свою вину – забыла про неё в памороках-то, – впустила, обрала грязь с шерсти, налила молока.

А на третий день Степанида весь упряг проборкалась в погребе. Провеяла его перед зимовкой, обрала с потолка плесень, перебрала картошку, выкинув гниль, морковь, свёклу присыпала сухим речным песком. А уж под вечер на огороде прибралась, собрав граблями ботву и гнилушки.

Вот на четвёртый день и пришёл черёд бане. Затопила её Степанида в ранних утрах. Хотела было пустить на растопку колоды, даже колун в руки взяла, да передумала – жалко стало досок, хоть и горбыли, а могут пригодиться; но и ещё кое-что удержало её, потому снесла колоды в предбанник, навалив обе на одну из скамеек.

Печку Степанида закрыла уже за полдень. Пока баня