Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Мысли путались. Хоть бы звёздочку какую различить – всё отраднее. Увы, небо было плотно завешено облаками, словно и там, на небесах, конопатили окна и двери к предстоящей зиме.

Ощупывая ногами землю, Степанида двигалась, не ведая куда. Под стопами бугрилась колея, но туда ли она ведёт? Единственное, что подсказывало направление, – это ощущение недалёкой воды. Выросшая у реки, ток воды она чуяла своим кровеносным током. А и впрямь – вот дохнуло иной стылостью, с ног до головы обстал волглый воздух. Река была совсем рядом. И тут в кромешной темени мелькнул огонёк. Мелькнул и исчез вслед за очередным нетвёрдым шагом. Повела головой вправо – огонёк открылся. Ну, слава Богу! Огонёк на том берегу – там Опалёво. А скрывает его Красная гора, под которой в далёкие годы стоял острог.

Степанида подошла почти к урезу воды, прежде чем поняла, что дальше нельзя. По времени было ещё не поздно. И она принялась кричать, сначала робко, потом смелее.

– Перевезите за реку! Перевезите за реку!

Где-то вдалеке аукнулось речное эхо, потом ещё раз, обращаясь в редкое ку-ку, словно из забытья очнулась сумасшедшая кукушка.

Здесь, на перевозе, крики не новость. День, ночь – то и дело просит о помощи запоздалый или ранний пассажир или путник. Это под их берегом никто давно не бывает. От дороги до реки там болотина да дремучий лес, ни пройти, ни проехать. А покойники с кладбища назад не возвращаются…

– Перевезите за реку!

Так кричали всегда, так кричала и она. Нечасто, но громко. Кричала без особой тревоги. Кто услышит – не скоро придёт. Село на холме – через весь заливной луг надо идти. Ждать придётся долго. Но…

Что это? Плеск воды или говорок мотора? Она замерла. Показалось? Или нет? Тут стриганули по воде блики, точно пёрышки на чёрной наволочке. Потом стукоток. Вначале тихо, потом громче. Берег осветила мощная фара. Степанида аж прикрылась рукой.

– Тёта, ты? Откуля? – Голос, донёсшийся с «Казанки», показался Стеше знакомым. Фара отклонилась к воде.

– Федя, – узнала она лодочника. Это был Фёдор Ляпунов. – Вот радость-то! А я уж думаю, горло сорву, кликая. Перевези, Феденька, на ту сторону, а там как-нибудь доплетусь.

– Что ты, тёта! Я тя до дому доставлю. Что ты!

Фёдор спрыгнул на берег, сграбастал сумку, а другой рукой подхватил Степаниду. Через минуту Стеша сидела перед стеклом «Казанки», укрытая не то пальтюшкой, не то полушубком, а лодка уже неслась вниз по течению.

Фара выхватывала речные пространства, жёлтые кустарники под берегом. Но в том свете всё казалось незнакомым и чужим. Даже избы ближних деревень. Вот, кажется, миновали Лявзино. А вот, похоже, Займище.

Фёдор всю дорогу что-то говорил, но за мотором ничего не было слышно. Степанида только кивала да твердила негромко «да».

Домчались до деревни быстро. По течению да на такой скорости – чего не пролететь?!

Лодка мягко прошуршала по камешнику и замерла. Берег был свой. Вон мостки – ещё тятя ставил – и воду брать, и бельё полоскать. А вон и плоскодонка своя, давно не смолённая, полная воды.

Ещё не веря, что дома, Стеша поднялась. Фёдор помог ей перебраться на мосток, снёс на берег сумку. Большой, матёрый, половину деревни, мерцающей в свете фары, заслонил.

– Ой, Феденька! Что бы я без тебя делала! Дай Бог тебе здоровья! Наревелась бы, ожидаючи.

– Да ладно, тёта, – смущённо отмахнулся Фёдор. – Давай дак багаж снесу. Мне недолго.

Он достал из лодки фонарь, подтянул бродни, подхватил сумку и пошёл в угор, едва Стеша за ним поспевала.

Изба встретила неласково – холодом да сыростью пахнуло из дверей. Хорошо, хоть свет оказался. Включила – веселее на душе стало.

– Чай заводить, наверное, долго… – вздохнула она.

– Да не хлопочи, тёта, – отмахнулся Фёдор, голова его подпирала потолок. – Скажи лучше, где бывала, что видела?

Вопросы Фёдор задавал окольные. Да долго ходить вокруг да около не привык, спросил уже прямо:

– Где-ка дочка-то? Как живёт?

– А не знаю, что и сказать, Феденька, – Степанида не лукавила. – Блеску много, а не путно…

– Что так?

– А не знаю. Москва эта…

– Эх, тёта! – вздохнул Фёдор. – Я бы дак её любую взял!

– Что уж теперь?! Я бы и сама рада, чтобы так-то. А теперь что?! У тебя семья. Дочурки.

– Да, – тихо кивнул Фёдор, большой, нескладный, но – доведись – такой всех обогреет, всем места хватит под его орлиными крылами.

– Не думай ты о ней, Федя. Не трави душу, голубчик. – Степанида раскрыла сумку, достала коробку конфет: – На-ко отвези своим синичкам. Пусть поклюют. Любят, небось, сласти-то?

Лицо Фёдора посветлело:

– Хлебом не корми! – И уже веселее добавил: – Через год в школу дак пойдут.

…Стих вдалеке шум мотора, Степанида пошла запирать дверь. Но прежде вышла на крыльцо. Ни огонька вокруг. Ни звука. Ещё десять-двенадцать дён назад она металась, стенала, сходила с ума от одиночества. А сейчас на сердце было спокойно и тихо. Степанида подняла взгляд в небесную мглу и увидела звезду, единственную на всём чёрном небосводе.

– Спаси, Боже! – прошептала одними губами.

Свет фонарика выхватил какой-то блеск. Надо же! На скамейке лежала щука. Ядрёная, явно икряная. «По щучьему хотению да по Фединому велению», – улыбнулась Стеша, да тут же и вздохнула. Какой бы затенёк был! И уж внучки бы бегали по дому. Но воли слезам не дала. Будет!

2

Ещё с вечера, топя наскоро печь, чтобы только подсушить избу, Степанида разметила завтрашний день. Первым делом затопить байну, воды в котле всегда немного оставалось. Затопить, потом наносить в бочку и кадки. Она даже разломила спину, свела лопатки и потянулась – до того все косточки истомились по банному жару да венику. Потом, когда вода нагреется, перемыть посуду, вышоркать с дресвой полы. А уж после, закрыв печь, пока байна выстаивается, сплавиться за реку, навестить дорогие могилы, убраться там, тятина, небось, осела – подсыпать земли да обрать палую листву, чтобы не гнила, не киселила…

Так Степанида рядила с вечера, на ночь глядючи. А в утрах отворила баню, зажгла лучину и остолбенела. Посерёдке бани на двух скамейках стояла колода. Да не колода, поправила себя Стеша, домовина, которую на себе сварганила, когда забедовала после папенькиной кончины. Оторопь, страх, стыд охватили всё её существо. Пятясь и крестясь, она вывалилась из бани. Господи, помилуй! На миг подумала: а как же байна? Да тут же и осеклась: кака байна? кака байна?! Экую греховодину никакой водой не смоешь,