Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

выстаивается, она успеет пообедать и сплавиться, наконец, за реку. Но когда вышла на берег, озадачилась. Шугу несло сплошным потоком. Тяжёлая, как ряска – да что ряска! – кольчуга, она сковала всё пространство реки. На утлой лодчонке через этакую преграду не пробиться. Стеша потопталась, помешкала и виновато вздохнула. Прости, тятя, до ледостава, видать, не доведётся… А в ответ порывом ветра будто донесло: ништо, доча, опосля…

Баня встретила Степаниду сухим жаром. После упряга в погребе, на ветреном огороде, после стылости реки тут, казалось, взыграло лето. Даже в ушах зазвенело, точно обнесло душистым июльским зноем. Хотелось с налёта кинуться в воду, чтобы освежиться, смыть дорожную грязь, а того больше – московскую докуку. Но сначала надо было прокалиться насквозь, наполниться этим жаром, чтобы он пробрал до костей, до каждого сустава и мосолка, чтобы выгнал из них промозглую слизь и наполнил солнечным духом.

Потом пришёл черед замоченным заранее веникам. Стряхнув их в притворе наружных дверей, дабы не разводить лишнюю сырость в парилке, Стеша плеснула на каменку кипятка. Да не раз, не два – семь раз понемногу. Пар шибал в стену, как белый баран в новые ворота. Нырнув на полок, Стеша затаилась. Жар обстал до не могу – нельзя было пошевелиться. Наконец, обтерпевшись, она взялась за веники. Сначала только касалась распаренной листвой, нагнетая горячий воздух, потом стала вибрировать, отчего по коже пробежал озноб, и она на миг покрылась гусиными пупырышками.

А потом принялась слегка бить и, наконец, хлестать. Хлестала двумя вениками по стопам, по горячим косточкам, по икрам и коленям, по бёдрам и животу, по груди. Потом то одним, то другим прошлась по ягодицам, по пояснице. Потом остаток сил вложила в спину, охаживая себя попеременке то слева, то справа. И, устав, наконец, от добровольной сладкой пытки, спустилась с полка вниз.

В предбанник Стеша вышла на исходе сил и на лавку просто рухнула. Даже дышать, казалось, было нечем.

Лежала Стеша в полубеспамятстве, в полудрёме долго, пока совсем не остыла. Надо было возвращаться на полок. Рука её непроизвольно коснулась груди. Что такое? Сосок был влажный. Она принюхалась, лизнула. Сладко. До сознания ещё не дошло, посмотрела на потолок – не оттуда ли? – потом поднялась с лавки, села. Вытерла обе груди полотенцем. Соски были непривычно твёрдые, а груди немного побаливали. Обленилась от московской лёжки, подумала она, а здесь ежедень работа, с непривычки-то и тоснут. Но тут на левом соске выступила светло-янтарная капля, и Стеша обмерла. Ей, рожавшей, к тому же доярке, не надо было объяснять, что это такое – молозиво, первый признак телесных перемен после зачатия. Во всяком случае, у неё так и было.

Поначалу Стеша растерялась. Откуда? Всего… один раз… Потом накатила оторопь и даже паника. А потом разлилась, как от печного жара, тихая радость. Господи, неужели?! Господи, помилуй! Господи, спаси и сохрани!

Она снова прошла в парилку, но жару поддавать не стала, сознавая, какая на неё снизошла благодать и ответственность. А просто легла на полок и стала размышлять, стараясь быть спокойной и неторопливой.

Дочка, ежели всё хорошо – Господи, дай ей здоровья, рабе Твоей Анастасии, и благополучного разрешения! – родит в марте. Лучше пусть рожает там, под присмотром врачей.

А она, Стеша, разрешится в июне. И будет рожать здесь. Господь дал завязь, Господь и плод обережёт.

Само собой вспомнилось, как она рожала Асю. Сроки выпадали на самую распуту. Ни пешему, ни конному ни пройти, ни на катере проехать. Делать нечего. На семейном совете порешили никуда не ходить, тем более не ехать, дабы не растрясти дитя.

– Бабки-мамки дома рожали – так и нать делать, – это добавила порядовая соседка Параскева Ильинична, которая слыла знатной повитухой не только в ближних, но и в дальних деревнях – не одно дитя вызволила на свет Божий. А чтобы всё прошло гладко, велела отцу сколотить колоду, да не корытце малое – величиной с небольшую лодку, а чтобы она не текла, как рассохшаяся бадья, просмолить её и изнутри, и снаружи.

– Через таку реку придётся переезжать, что не приведи Господи. Первенец, чай, всяко может быть, – это Параскева сказала только отцу да бабене, дабы не пугать Стешу.

Только Стеша уже сама утвердилась, что всё пройдёт ладно. Об этом она постоянно говорила с чадом, которое уже гомонило и копошилось, словно норовило до срока выкурнуть наружу. «Нельзя, подожди, – ласково шептала Стеша, поглаживая ладонью живот, – не карусель у меня…»

А то ещё с Басёной шушукалась. Басёна за свою коровью жизнь уж полдюжины раз телилась, и всё проходило справно. Вот и сейчас она была в ожидании приплода. И хоть сроки у них со Стешей были почти одинаковые – телиться ей по её коровьей природе предстояло позже. Глядя на подругу-коровушку, Стеша улыбалась. Один вид её, дородный и основательный, приводил её в чувство. А прижмёшься, бывало, к боку Басёны – и вовсе покойно сделается, все тревоги отлетят. И дитё будто смиряется, перестаёт копошиться в своём гнёздышке. А всё отчего? Оттого, думалось Стеше, что её чадо и телёночек чуют друг друга и, чуя, по-детски о чём-то меж собой перешёптываются.

В такие минуты на Стешу накатывала тихая радость и умиротворение. Она даже начинала иронизировать над собой. На кого, интересно, она сейчас похожа: на бронзовый век или железный? И, оглаживая большой живот, заключала, что на каменный. Теперь она, что статуэтка из каменного века – эдакое веретено: по концам тонко, а посерёдке толща, словно наматывает судьба пряжу, делая новые витки.

Роды прошли – кажется, и не заметила, во всяком случае, помина большого от них не осталось. Зато дальнейшее помнилось, ровно было вчера.

Деревня обрадела. Жёнки нанесли детской одёжки, обутки, ползунков, игрушек. В руках дородных баб дочурка казалась особенно крохотной, она прямо тонула в их изработанных ладонях.

Офимья Павловна, вдова красного партизана и мать солдата, погибшего на войне, принесла пинетки. Это были пинетки её маленького Феликса, а маленьким он был шестьдесят лет назад. Сына давно нет, погиб на войне, а его пинетки целы и ещё, похоже, гожи. Офимья Павловна гладила малышку и кланялась Стеше, то ли винясь за постояльца, то ли гордясь, что через неё, приветившую скульптора, экая игрушечка образовалась.

А ещё вспомнилась Басёна. Потетешкаться с дитём горазды все, а поводиться некому, у всех дела-заботы. Зато Басёна выручала в любую пору, благосклонно принимая Асеньку в свои ясли. Хрупает сеном да лижет малютку шершавым языком, коли та зауросит. То-то гладенькая личиком вышла