Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Скружила ему на гончарном круге бокал для чая – тонкий, в рюмочку, с большой ручкой, удобной для его распухших от работы пальцев, обожгла и раскрасила зеленью и желтизной. Пояснила, что это мать-и-мачеха, только если цветок тот тёплый с одной стороны, то здесь всегда горячо. Тятя улыбнулся. Чаю из бокала попил. Но потом опять возвратился к своей железной кружке, к какой с армии ещё привык.

Однажды, вернувшись с реки, Стеша заслышала на повети стукоток. Неужели ожил, обрадовалась она, неужели отошла осенняя хандра? Хотела подняться, посмотреть, что он там мастерит, может, подсобить. Но, подумав, решила не мешать: отвлечёшь, запал пройдёт, лучше уж потом.

Работал тятя долго. Слышно было, как строгал фуганком доски, опиливал, потом сколачивал. Пришла пора обедать, Стеша ещё помешкала и всё же решила подняться. Если заделье идёт к концу – мешать не станет, а если ещё много – позовёт.

Стараясь не скрипеть ступенями лестницы, Стеша поднялась на уровень пола повети и ещё на одну ступеньку. И… То, что она увидела сквозь стойки перил, ошеломило её. На старом, видавшем виды верстаке стоял, сияя струганной белизной, готовый гроб.

Затаив дыхание и сдерживая сердце, Стеша тихо спустилась назад. На последней ступени её обнесло, успела ухватиться за косяк двери. Потом прошла в избу, села в прихожей возле окна.

Отец спустился с повети через час. В тот вечер они почти не разговаривали. Она не знала, что и как говорить. А отцу, видать, и не хотелось разговаривать.

Слёг тятя уже в конце января. Казалось бы, зима повернула на лето, а его опахнуло стужей.

Потом была районная больница. Тяжёлый диагноз. Бессонные дежурства возле кровати. Поездки домой – к стылому очагу и опять – в больницу.

Тятю выписали из больницы в конце марта. Сказали, что не жилец. Сулили месяц-два, не больше. К той поре он страшно исхудал. Телом – кожа да кости, на лице – одни глаза. В избу Стеша его занесла на руках, до того он высох.

Как она молилась за него, Стеша. Возле кровати взывала мысленно к тяте: «Батюшка-родимец, ты ведь и за себя, и за маму. Ведь никого рядом, кроме тебя. Поднимись». А перед иконами – к Богу: «Господи, помилуй, продли дни раба Твоего, Фёдора. Дай порадоваться ему на Твой золотой день».

Отцов ли дух, Господня ли милость за то, что она так горячо молилась, но к лету тятя оживился. Завставал с кровати, стал помаленьку есть. В июне под первое летнее солнышко выполз на крыльцо. В катанцах – кровь плохо грела – но всё же…

На ту пору Стеша поджидала дочку. Думала, явится её московка – живее в избе да деревне станет. И тятя ободрится, глядючи на внучку. Это же какая укрепа старости, если подле мостится молодость. Словно второе солнышко, если есть сердечные токи. А у них-то, деда и внучки, эта душевная перекличка была.

Но прошёл июнь, миновал июль – не приехала дочка. Писем нет. Номер телефона – сходила накоротке в Опалёво, чтобы позвонить, – не отвечает.

А тут и август накатил – ждать было нечего, все жданки прождали. Что-то с дочкой неладно было. На письма не отвечает, телефон молчит. Что делать? Кинуться бы на поиски, да ведь отца не бросишь. Оставить на кого-то? А на кого? За ним уход нужен, постоянный догляд.

Отец, видя переживания дочери, тоже извёлся: хоть Стеша старалась скрывать тревогу, да тятя сердцем чуял, как она мается. Он снова ослабел, с кровати уже не вставал. А в конце августа у него хлынула горлом кровь…

* * *

После похорон и поминок осталась со Стешей почтальонка Зоя. Помогла убраться, переночевала. В утрах поднялась.

– Ты как? – спросила у хозяйки.

Стеша кивнула, дескать, всё ладно, ты иди, тебе надо, и даже проводила до крайних амбарушек. Потом вернулась домой. Отворила двери. И на пороге избы замерла. Её обстала тишина. Ни звука не осталось в избе – все вытекли.

Стеша заходила из угла в угол, не зная, на чём остановить взгляд. Вдруг увидела батюшкин помазок в кружке, опасную бритву. И как полоснуло. Кинулась к берегу, столкнула тятину плоскодонку. Не помня себя, достигла того берега, поднялась на угор и пала на свежую могилу.

– Тятенька!

Её рыдания вспугнули стайку перелётных птиц. А она – сама не своя – стала запускать пальцы в уже подсохшую глину, разрывать её, крича в беспамятстве: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века… Чаю воскресения мертвых…» Пока не почувствовала на спине ожог, словно кто плетью стеганул от плеча до бедра.

Следующий день прошёл в полусне. Руки что-то делали, а душа съёжилась, словно мышка-репишница, затаившись в потеми. А ночью ей приснился тятя. Взгляд у него был тревожный, словно он о чём-то её просил или упреждал.

Сколь слаб бывает человек! Дождь ли внезапный хлынет, шквал налетит, молния пыхнет – тебя охватывает смятение, не знаешь, куда бежать, где укрыться от внезапной напасти. А перед несчастьем душа и вовсе теряется. Так и у Стеши. Не совладала она с бедой, опустила руки, а бес-то тут как тут, он и нашептал выход.

Инструментом плотницким Степанида худо-бедно владеть научилась. И полки сама делала, и веретено, бывало, точила, а уж домовину-то чего не сделать?!

Домовина у неё получилась не шибко приглядная – не чета тятиной работе. По доскам-горбылям прошлась рубанком только с одной стороны, на узость в ногах не свела, оставила одинаковыми по всей ширине. Гроб вышел что лохань. И крышку сделала под стать – из тех же досок. Да не на погляд ведь, не на продажу.

Облачилась Стеша во всё светлое и легла. Потом одумалась, встала, помолилась. Икону взяла в руки. И забылась.

Сколько Степанида лежала так, день-ночь, только услышала скрип половиц. Смерть будто шла на цыпочках. Сердце всколыхнулось. Нет. Она на крыльце топчется. И будто окликает: ты, дескать, где, Степанида?

Очнулась Стеша – в двери колотят. Встала, отворила. Это была почтарка Зоя. Зашла в избу, передёрнула плечами.

– Ты пошто, Степанида, не топишь-то?

Стеша смущённо махнула рукой и поспешно притворила переднюю, где стоял гроб.

– На вот, тебе весточка, – Зоя протянула письмо.

– От кого? – Стеша схватилась за него, как за соломинку. Тотчас раскрыла, пробежала по строчкам и заплакала.

Письмо было от дочки. Всего несколько строк. Дескать, деду